Рекомендуем

• Сорбат калия на www.bpsoya.ru.

Поиск



Счетчики






Яндекс.Метрика





Глава вторая. Вторая стадия кочевания

После захвата новых земель, относительного урегулирования отношений с завоеванными племенами и соседними государствами и народами кочевники-скотоводы начинали активно осваивать занятые ими территории. Начинался период «обретения родины». В венгерской исторической литературе по сей день так называется время завоевания и первые десятилетия освоения придунайских степей пришедшими из Ателькузы ордами венгров.

Вторая форма (стадия) кочевания означает прежде всего ограничение территории кочевания для каждой орды или рода и соответственно появление постоянных мест для сезонных стойбищ — зимовок и летовок. Источники говорят нам, что для степняков вторая стадия кочевания — наиболее характерная форма хозяйствования. Она справедливо разделена С.И. Вайнштейном на две разновидности: полукочевую и полуоседлую1. Первая — ближе по своему внутреннему и внешнему выражению к таборному кочеванию, а вторая — к третьей форме скотоводческого хозяйства, являющейся по существу почти оседлой. Следует помнить, что далеко не всегда по какому-либо одному источнику можно различить, таборная или уже полукочевая экономика была основой того или иного этнического объединения. Только совокупность всех видов источников (письменных, фольклорных и археологических) позволяет более или менее уверенно ответить на этот вопрос.

Ограничение территорий кочевания неизбежно приводило к некоторой специализации скотоводства и к изменению состава стада. Последнее выражалось в том, что кочевники, осваивавшие широкие луговые просторы больших рек, начинали разводить крупный рогатый скот, ранее, как правило, угонявшийся из соседних стран. Орды, получившие в наделы ковыльно-разнотравные участки, занимались преимущественно разведением лошадей, мелкотравчатые степи использовались для выпаса овец, а сухие степи (почти полупустыни) — для верблюдов. Это разумеется не означало, что состав стада не был смешаным. Мы говорим только о преимущественном разведении определенного вида скота. К тому же следует учитывать и то обстоятельство, что европейские степи были очень богаты пастбищами и почти в каждый обширный надел входили степные участки разных типов — даже нередко и полупустыни (например, в Заволжских степях).

Размеры кочевого участка зависели от величины кочевой группы, владеющей им. В начале освоения степи участки были очень большими. На каждом кочевал крупный кочевой, обычно кровнородственный коллектив, который В.Я. Владимирцов называл «куренем», а сам способ ведения хозяйства большой группой — «куренным». Формирование куреней характерно, по его мнению, для периода разложения родо-племенного строя, т. е. начиналось оно еще в рамках военной демократии, а далее могло существовать и развиваться уже в классовом обществе2. Прогрессирующее разложение родо-племенного строя и развитие классовых отношений, обнищание рядовых кочевников и накопление богатств в руках отдельных семей приводили к распаду общин-куреней на более мелкие хозяйственные объединения. Этот процесс убедительно прослежен на примере башкирского общества XVII—XVIII вв. Р.Г. Кузеевым3. Прежде всего из куреней стали выделяться богатые семьи с чадами, домочадцами и большим количеством скота. Эти новые подразделения назывались аилами (по Владимирцову). Размеры аилов нередко также были громадными, поскольку к богатой семье примыкали бедняки. Не владея достаточным для кочевания количеством скота, бедняки пасли чужой скот, брали его исполу на выпас или же, что особенно важно, начинали переходить к новому способу производства — к земледелию.

Таким образом, если для первого этапа второй стадии был характерен куренной способ кочевания, то на втором этапе ведущим, очевидно, стало аильное кочевание. Появилось земледелие, ведшееся на полях вокруг зимовок. Беднейшая часть населения и на лето оставалась на зимовках, обрабатывала поля и бахчи, а также запасала необходимое для некоторых видов и пород скота количество сена (для крупного рогатого скота, молодняка, высокопородных коней).

Военно-демократический строй постепенно сменялся классовым. Однако последний отличался необычайной для любого оседлого народа патриархальностью. Даже захваченные пленники становились внутри аилов обычными бедняками и в случае удачи могли разбогатеть и превратиться во влиятельных лиц в новом для них сообществе. То же, естественно, могло произойти с беднейшими сородичами, которые, участвуя с набегах, также легко и неожиданно могли разбогатеть, забросить тяжкий земледельческий труд и вновь превратиться в свободного кочевника-скотовода.

Богатая часть населения — родовая аристократия, занимая ведущее положение, очень умело скрывала свои тенденции к захвату абсолютной власти за такой «вуалью» патриархальности. Наиболее влиятельные и богатые из аристократов становились во главе крупных объединений, причем по древней традиции «выбирались» на сходках, правда уже не общенародных, а аристократических. Выбранные вожди-ханы, как правило, выполняли функции верховных жрецов, что также сближало их с населением, верящим в их сверхъестественную силу.

Итак, на территории бывшего куреня возникало принципиально новое объединение ряда самостоятельных аилов, которое можно именовать ордой. Л.Н. Гумилев считал возможным называть объединение такого типа в мирное время племенем, а в военное — ордой4. Нам представляется, что суть объединения такого типа остается постоянно одинаковой — это сообщество некровнородственных, экономически и социально неравных семей, нередко включающее в себя даже чужеземцев.

На войну и военные действия курени и орды были готовы всегда, когда это позволяло им состояние их сил. Дело в том, что и сами кочевники, и, главное, их скот, и кони в зимнее время, как правило, в большей или меньшей степени голодали (особенно в снежные зимы и гололеды). Весной они были очень слабы и, естественно, ни о какой войне или походе не могло быть и речи. Только после откорма стад весенними травами, окота овец, весенней рыбной путины и конца паводков степняк мог сесть в седло с военной целью. Однако военные действия изменили свой характер. Если на первой стадии кочевания воевал и шел в поход весь народ со всем имуществом и стадами, то на второй стадии в поход отправлялись воины. Правда, большой обоз и прихваченные в долгий путь стада создавали еще впечатление, что кочевники двигаются всей массой, но на самом деле женщины, дети, старики, а позднее — безлошадные бедняки и иноплеменники (рабы и рабыни), составлявшие значительную часть аилов, не участвовали в военных предприятиях. Сами эти предприятия носили уже характер не нашествий, имеющих основной целью захват земель (для этого и шли всем миром), а набегов, ставящих целью угон населения (женщин, детей) для продажи его в рабство на восточных рынках или же получения откупов. Откупы получали тогда, когда подвергшаяся набегу страна высылала навстречу парламентеров с просьбой мира и богатейшими дарами.

Следует помнить, что набеги для степняков далеко не всегда завершались благополучно. Походы кончались нередко полным разгромом, после которого враждебная сторона вторгалась в степь и в свою очередь грабила их вежи, угоняла в рабство людей и захватывала стада. Кроме того, чем больше локализовались кочевья, чем чаще стойбища превращались в полуоседлые поселки, в которых сосредоточивалось население и какая-то часть богатств, тем успешнее соседи могли ходить в степь и громить в ней кочевников, не только просто грабя, но и уничтожая их экономическую базу. Помимо соседей, грабежом становищ-веж и угоном скота занимались и сами кочевники, организуя набег аилом или ордой на соседний аил или орду. Этот «обычай», известный в степях под названием баранты, а также мощные удары соседних народов подрывали экономику отдельных аилов и способствовали разорению скотоводов и росту экономического неравенства, а значит, и все более глубокому разделению степняков на классы.

Складывавшаяся в степях обстановка постоянной опасности, подрывающая экономику, и в то же время выдвижение сильных экономически и политически аилов и орд приводили к необходимости создания какой-то более крупной, стоящей над ордами организации, которая объединила бы их и была бы способна хоть в малой степени регулировать внутреннюю и внешнюю политику степняков. Так в степях появлялись своеобразные «союзы орд» — зародыши будущих государств — «объединения государственного типа». Во главе объединений вставали выбранные на съездах аристократии наиболее дееспособные и экономически сильные ханы. Основная функция их заключалась в урегулировании внешней политики, выражающейся в заключении союзов с более цивилизованными соседями и в организации далеких больших походов, основной целью которых было обогащение возглавляемых ими объединений.

Внутри объединения ханы, очевидно, предотвращали мелкие междоусобицы и грабежи и этим также способствовали сплочению подвластных союзов.

Эти объединения скорее напоминают «союзы племен», возникавшие в период военной демократии, чем государственные образования, поскольку в них не было ни регулярных армий (только ополчения), ни административного аппарата (судей, полиции, сборщиков налогов), ни податной системы. Однако именно на этой стадии начинают формироваться единая общая культура, единое мировоззрение (религия), единый язык. Огромные и рыхлые общности, которые характерны для первой стадии кочевания, были социальными (политическими) образованиями. Общности (союзы) второй стадии постепенно приобретают общие этнические черты, главными из которых являются язык и культура. Таким образом эти объединения способствовали сложению в степях этнических общностей — прообразов будущих народов.

Объединения как политические общности были достаточно аморфны и расплывчаты. Законов и вековых установлений, связывающих их, не было, ни разу мы не можем указать и более или менее четких их границ. Тем не менее нередко они достигали огромных размеров и почти непобедимого могущества.

Причины, способствовавшие возникновению этих великанов, которые в синхронных им письменных источниках нередко назывались «империями», крылись прежде всего в удачно складывавшейся для них внешнеполитической обстановке — в слабости соседних народов и стран. Кроме того, несомненно, большую роль играла и центральная фигура такого объединения — добившийся власти хан. Если он был энергичным, деятельным, умным и жестоким человеком и к тому же хитрым политиком и талантливым полководцем, то объединение орд, до него ничем не примечательное и мало известное современникам, превращалось в империю, молва о непобедимости которой шла впереди ее рыскающих в поисках добычи воинов и способствовала их победам.

Следует сказать, что, как правило, такие ханы становились первыми ханами-объединителями — создателями государственных образований, а после их смерти начинались междоусобицы, центробежные стремления к обособлению и «империи» исчезали со страниц исторических документов, а затем и с лица земли.

Прежде чем перейти к историческим примерам, иллюстрирующим предложенную схему, остановимся на краткой характеристике археологических источников, которые мы можем обнаружить и которые остаются в земле от кочевников второй стадии кочевания.

Мы знаем, что на территории куреня или орды были постоянные зимовки и летовки, на которые ежегодно приходили курени или отдельные аилы. Даже от этих сезонных стойбищ должны остаться на поверхности какие-то слабоуловимые «следы пребывания» — обломки разбитой посуды, кости съеденных животных, разные потерянные мелкие вещи (ножики, наконечники стрел, шилья, пряслица, перстенек или серьга)5. От наземных легких юрт, естественно, никаких остатков не сохраняется. Если стойбище в конце второй стадии начинало превращаться в полуоседлое поселение, т. e. если на нем какая-то часть населения жила круглый год, то на поверхности мог уже понемногу накапливаться культурный слой, также насыщенный обломками посуды и костей. Жилища на таких зимниках сооружались более фундаментально и следы их археолог может обнаружить при раскопках6.

Кроме того, рядом с зимниками, а возможно даже с летниками начинали возникать стационарные могильники7, Они бывали и бескурганными, но нередко кочевники начинали сооружать над погребениями небольшие земляные или каменные насыпи.

То обстоятельство, что, как правило, могильники находились у зимников, подтверждается как будто фактом характерных именно для зимы сезонных отклонений от принятой по обряду ориентировки покойника.

Итак, следы стойбищ в виде обломков посуды и костей на берегах рек, бескурганные и курганные могильники рядом с ними и святилища — вот те основные материалы, типичные для второй стадии кочевания, которые может обнаружить археолог в степях.

Весьма существенным становится также выявление оригинальных черт материальной культуры, которую можно изучать благодаря довольно многочисленному инвентарю, находящемуся как в рядовых, так и в богатых погребениях, а также духовной культуры, отдельные черты которой прослеживаются в погребальном обряде и при исследовании материалов святилищ.

Тем не менее археологические источники по выявлению второй стадии кочевания всегда должны привлекаться и интерпретироваться очень осторожно, обязательно с привлечением письменных свидетельств, поскольку стационарные кладбища, святилища и ряд самобытных черт культуры могли быть и были и у полуоседлого населения третьей стадии кочевания.

Вторая стадия кочевания — наиболее характерная форма ведения скотоводческого хозяйства в степях. Через нее прошло все степное население. Ряд народов и по сей день ведет свое хозяйство по второму, самому рентабельному для кочевнической экономики способу. Поэтому перечисление или описание народов и племен, находящихся или находившихся на второй стадии, превратилось бы в простой рассказ по истории степных народов Евразии и мира. Цель данной работы несколько иная, а значит в ней следует ограничиться рядом наиболее выразительных примеров, демонстрирующих в основном эволюционность второй стадии, возможность и историческую необходимость перерастания ее в следующую — третью стадию, а также и такие ситуации, когда вторая стадия, наоборот, как будто бы не получила дальнейшего развития и осталась в степях почти в первозданном состоянии.

Огнем и мечом прошедшие по европейским степям основные силы гуннов дошли до берегов Дуная и остановились там. В V в. военно-демократический племенной союз гуннов распался на самостоятельные части. Об этом мы можем судить по сообщениям источников о набегах и походах отдельных подразделений гуннов, предводительствуемых различными «вождями». Кроме того, византийцы разбили гуннов на земле, занятой последними, а это значит, что гунны были уже связаны какой-то определенной, ограниченной территорией8. А.Н. Бернштам справедливо отмечает, что удар, нанесенный гуннам, на время приостановил рост их могущества и в то же время создал предпосылки для его возрождения.

Вождем, который смог вновь объединить под своей властью гуннские орды, оказался Ругила. Приск Панийский специально подчеркивает, что Ругила сначала вел борьбу с теми «народами», которые раньше входили в гуннский союз. Победив и присоединив их, Ругила перешел Дунай и занял Паннонию. Помимо объединяющей функции, он, следовательно, начал и расширять свою территорию, а также уже с позиции силы стал требовать у Византии дани или откупа в виде ежегодной выплаты в размере 700 фунтов золота.

В 433 г. Ругила умер, однако дело его не погибло. Начавшее создаваться объединение было возглавлено двумя его племянниками — Бледой и Аттилой. Интересно, что власть передавалась у них еще не по прямой линии: от отца — к сыну, а по боковой, чтобы участие в управлении принимал весь захвативший первенство род. По словам Иордана, Аттила, очевидно борясь за единовластие, просто убил Бледу и в 433 г. принял власть над гуннами один. Аттила всеми силами старался сплотить возглавляемое им объединение. Несмотря на необычайную жестокость в расправе со всеми врагами, у Аттилы были, как у хорошего политика, и положительные черты. Так, тот же Иордан сообщает, что «любитель войны, сам он был умерен на руку, тверд и очень силен здравомыслием, доступен просящим и милостив к тем, кому однажды доверился»9. Эти качества привлекали к нему союзников и в короткое время позволили создать могущественную гуннскую империю.

Все исследователи этого периода истории гуннов единодушно полагают, что основой хозяйства, экономической базой гуннского общества продолжало оставаться кочевое скотоводство. Регулируя «внутриимперские» отношения, Аттила запрещал возделывать некоторые особенно пригодные для пастбищ земли вдоль Дуная10.

Продукты земледелия кочевники брали у покоренных племен, входивших в гуннский союз. Этот симбиоз кочевников и земледельцев также весьма способствовал укреплению и единению гуннской «империи». Прочная экономическая база привела к тому, что Аттила смог организовывать долгие и далекие походы в глубь Европы, повергавшие в трепет все европейские народы. В то же время эти походы оттягивали внимание растущей и крепнущей родовой аристократии от центробежных стремлений к завоеванию новых богатств. Итак, постоянные походы (военный быт) и внешняя демократичность поведения сближали Аттилу с привычными для кочевников образами вождей периода военной демократии. Тем не менее состояние экономики (вторая стадия кочевания и земледелие части племен), ярко выраженное экономическое расслоение общества, выделение родовой аристократии говорят уже о том, что Аттила был главой крупного объединения государственного типа. Величина и мощь объединения позволяют называть его империей.

Характерно, что походы Аттилы уже не были направлены на завоевание земель. «Помыслы Аттилы, — писал Иордан — обращены на разорение мира»11, а после походов он, как правило, возвращался «на свои становища»12. То, что становища эти были достаточно стабильны, подтверждается описанием «селения», принадлежавшего лично Аттиле. Оно «было подобно обширнейшему городу; деревянные стены его, как мы заметили, были сделаны из блестящих досок, соединение между которыми было на вид так крепко, что едва-едва удавалось заметить — и то при старании — стык между ними... Площадь двора опоясывалась громадной оградой: ее величина сама свидетельствовала о дворце. Это и было жилище короля Аттилы, державшего в своей власти весь варварский мир...»13 По-видимому, «селение» Аттилы весьма напоминало каменные укрепления значительно более поздней столицы праболгар на Дунае — Плиски: огромная огражденная валами и рвами территория «города» с квадратным «Внутренним городом», в центре которого находился дворец хана. По этому принципу концентрических прямоугольников, квадратов и кругов сооружались как богатые ставки ханов, так и святилища кочевников14. Иордан писал, что Аттила предпочитал свою ставку всем завоеванным им городам. Это сообщение интересно потому, что ставки, разраставшиеся затем (в следующий период) в города, возникали в степи, окруженные своим — кочевым населением. Завоеванные же города находились на окраине империи, где обитали остатки оседлых земледельцев.

В 445 г. Аттила умер. Рассказ Иордана об этом событии не дает ясного представления об обряде погребения, который был принят у гуннов. Он писал, что Аттила прежде всего был горестно оплакан своими воинами, затем «справляют на его кургане «страву», сопровождая ее громадным пиршеством... Ночью тайно труп предают земле, накрепко заключив его в [три] гроба... Сюда же присоединяют оружие, добытое в битвах с врагами, драгоценные фалеры, сияющие многоцветным блеском камней, и всякого рода украшения... Для того же, чтобы предотвратить человеческое любопытство перед столь великими богатствами, они убили всех, кому поручено было это дело...»15

Неясность данного сообщения заключается в том, что Иордан говорит сначала о сооружении для Аттилы кургана, где совершалась тризна, а затем о тайном ночном погребении с убийствами. Естественно предположить, что в день до похорон насыпи над могилой не должно было быть, так как не было и самой могилы. Очевидно, курган был насыпан специально для справления тризны (и для отвода глаз), а ночью, в укромном месте, соблюдая древний обычай, похоронили усыпанного драгоценностями правителя в скрытой бескурганной могиле. Людей же убивали не только для сохранения тайны, но и для того, чтобы было кому служить умершему на том свете. В целом описанный обряд напоминает погребальные обряды сибирских хунну: в срубах и нескольких гробах, с оружием и личными богатыми вещами16.

Таким образом, древнейший обряд собственно гунны пронесли более чем через пятьсот лет. Интересно, что возрождаться он стал только тогда, когда гуннские орды стали несколько стабилизироваться, перешли ко второй форме кочевания, начали создавать свою культуру.

Огромное объединение Аттилы распалось сразу же после его смерти. Большую роль при этом сыграли не только восстания покорных Аттиле племен (гепидов, готов и др.), но и вражда между многочисленными сыновьями властителя. Так, «Эрнак, младший сын Аттилы, вместе со своими избрал отдаленные места Малой Скифии. Эмнетзур и Ултзиндур, единокровные братья его, завладели Утом, Гиском и Алмом в Прибрежной Дакии. Многие из гуннов, прорываясь то тут, то там, передались тогда в Романию...»17 Из цитированного отрывка видно, что все они разбрелись по бывшей империи Аттилы, потеряли единство и силу и вновь превратились в племена, ищущие новых пастбищ, о которых мы уже упоминали в предыдущей главе.

Следующим, не менее выразительным, как нам представляется, примером второй стадии кочевания являются авары. В 578 г. авары занимают Паннонию, а в начале VII в. — Далмацию. Во главе аварского союза стоял хан Баян. В исторической литературе этого жестокого, жадного и талантливого полководца не раз сравнивали с Аттилой и Чингисханом18.

Политическая история авар дунайского периода также весьма напоминает гуннскую — это история беспрерывных походов и военных стычек с Византией и беспощадные ограбления побежденных народов: славян, болгар, гепидов и др.

Под властью Баяна объединились многие кочевые народы — потомки гуннов. Объединение стало именоваться каганатом, а сам Баян — каганом. Входившие в него народы начали, видимо, формироваться в единый, хотя и разделенный на орды, этнический массив, господствующим языком которого стал тюркский. За двести лет существования Аварского каганата на его территории успела сложиться вполне определенная культура. Авары принесли с востока два связанных друг с другом нововведения, которые и в последующие века были характернейшим признаком кочевнических культур: железные стремена и сабли — однолезвийные слегка изогнутые клинки, предназначенные для скользящего удара. Последний можно было нанести только стоя на стременах, а это значит, что до изобретения стремян не могло быть у воинов и сабель.

В настоящее время известно множество могильников аварского времени, в которых не только вещи, но и керамика, и антропологические материалы свидетельствуют о сильной смешанности населения Аварского каганата, о значительном количестве славян, вошедших в него19.

Славяне и были, видимо, той силой, которая способствовала быстрейшему переходу авар на финальный этап (полуоседлый) второй стадии кочевания. Недаром даже в собственно аварских могильниках в большом количестве известны находки костей свиньи и домашней птицы, что уже само по себе говорит об оседлом или во всяком случае полуоседлом образе жизни населения.

По многочисленным этнографическим примерам мы знаем, что влияние оседлых земледельцев — соседей всегда действовало на кочевников одинаково — они начинали оседать и приобщаться к земледельческому труду и ремеслам. Другие кочевнические орды (кутригуры, болгары), а также славяне создавали в каганате ту комплексную скотоводческо-земледельческую базу, которая способствовала быстрому росту и укреплению аварского объединения государственного типа. Если бы аварские каганы не стремились подобно гуннам к набегам и грабежам в основном на ослабевшую в то время Византию (она вела тогда тяжелейшую борьбу с Ираном) и на другие западные страны и народы, в частности на франков, то, возможно, каганат уже в VIII в. вырос бы в государство со всеми свойственными для него функциями, а вторая форма кочевания окончательно перешла бы в третью (земледельческо-скотоводческую). Этого не случилось потому, что авары потерпели поражение и были подчинены власти франкских королей20.

Итак, мы с полной уверенностью можем говорить, что в Аварском каганате ведущей формой хозяйства была вторая стадия кочевания, а политической — государственное образование — каганат. В каганате формировалась этнокультурная общность с нивелирующейся культурой и единым языком.

Аварский каганат — прямой наследник гуннской империи Аттилы. Остатки племен, входивших в гуннский союз и «империю», частично были включены в качестве федератов и в Аварский каганат. Однако подавляющее большинство их, даже такие крупные общности, как кутригуры и утигуры, так и не смогли организоваться и возглавить ни одного достаточно крупного и боеспособного государственного союза. Очевидно, для этого не было ни необходимых исторических условий, ни вождя, могущего силой и личным авторитетом сплотить разрозненные, бродящие по степям курени и аилы.

Исключение составляют только два племени: болгары и хазары. Оба народа примерно столетие (с середины VI по 30-е годы VII в.) входили в состав Тюркского каганата, занимая его крайние западные владения — приазовские и прикаспийские степи. После гибели каганата на обширных пространствах, бывших под его властью, образовалось несколько подобных ему государственных объединений. Каганат погиб из-за междоусобиц, в которых принимали самое активное участие два наиболее знатных и влиятельных рода — правящий род Ашина и его антипод — род Дуло21. Интересно, что оба эти рода приняли самое деятельное участие в формировании болгарского и хазарского объединений22.

Итак, сразу вслед за развалом каганата один из представителей рода Дуло — хан Кубрат (Куврат) начал энергично сколачивать в Приазовских степях разрозненные болгарские орды23. Так было создано новое объединение, хорошо известное в источниках под именем Великая Болгария. В него, судя по источникам (Феофан, Никифор)24, входили не только тюркоязычные болгарские, но и угроязычные древнемадьярские орды, однако ведущим языком здесь стал язык правящего рода Дуло — тюркский. Это дает некоторые основания полагать, что внутри объединения уже началось формирование этнической общности.

Объединение это просуществовало всего десятилетие — после смерти Курбата (около 642 г.) оно распалось на несколько больших орд, возглавляемых его сыновьями. Два из них — Батбай (старший) и Аспарух — неоднократно упоминаются в письменных источниках25.

Уже самый факт образования объединения государственного типа говорит о том, что орды, входившие в него, находились на второй стадии кочевания. Наши разведки в Приазовье позволили обнаружить следы стойбищ, видимо летовок, вдоль всего восточного берега Азовского моря. Судя по остаткам этих стойбищ, болгары находились на первой ступени, т. е. в самом начале второй стадии кочевания. Характерно, что до сих пор не обнаружено ни одного могильника болгар на этой территории. Вероятно, это объясняется очень кратким периодом жизни Великой Болгарии. Кочевники в тот период даже не освоили входившего в их владения древнего города-порта Фанагории, хотя он уже начал отстраиваться после гуннского погрома. Феофан писал, что около этого города располагаются многие народы из этого объединения, но не в нем самом26. На фанагорийском городище почти не прослеживается слой VII в., город, судя по археологическим данным, стал вновь активно функционировать только с VIII в., т. е. после исчезновения Великой Болгарии27.

Отсутствие стабильности, постоянных зимников и даже могильников, естественно, тормозило сложение какой-либо общей культуры в этом объединении. Да она и не могла сложиться за два-три десятилетия существования этого «государства».

Вскоре после смерти Кубрата на разрозненные, хотя и большие, орды болгар напали хазары и победили их, заняв их пастбища и пробившись к морю, связывавшему их с Византией. Хан Аспарух с ордой, не пожелав покориться хазарам, ушел на Дунай. Мы уже писали, что в первое время, кочуя по Добрудже и левому берегу Дуная, в землях, уже до них частично занятых оседлым земледельческим населением (в основном славянами), болгары вели хозяйство по первой форме кочевания, а общественный строй их был при Аспарухе весьма близок к военной демократии. Аспаруховы болгары не принесли с собой ни культурных традиций, ни хозяйственных навыков для создания своей оригинальной культуры. Это был просто хорошо отрегулированный военный механизм, возглавляемый сильным и талантливым ханом. Поэтому преемникам Аспаруха удалось сохранить политическое первенство в формирующемся объединении кочевников-болгар и славян-земледельцев. Слияние двух хозяйственных укладов привело к тому, что болгары также начали оседать на зимниках. Только в VIII в. появились наконец условия для создания стационарных кладбищ (могильников VII в., оставленных болгарами, в Болгарии нет)28. Судя по тому, что нередко могильники славян и болгар были общими, слияние этих двух этносов в одну этническую общность протекало очень стремительно. Поэтому нам представляется, что уже во второй половине VIII в. мы не можем говорить о праболгарах, как об отдельно существующем и кочующем по Подунавью этносе. Новая болгарская этническая общность начала создавать новую оригинальную культуру. Наиболее ярким материальным ее выражением явилось создание общей столицы, выстроенной по образу и подобию кочевой ставки Аттилы, но названной уже по-славянски — Плиска.

Правящим родом оставался род Дуло, и некоторое время официальным языком был, естественно, тюркский. Однако уже к IX в. языком этого основанного кочевниками государственного объединения стал славянский. Полукочевое объединение государственного типа превратилось в славянское государство, в экономике и культуре которого кочевнические тюркские элементы в конце IX в. почти не прослеживаются.

Знатный тюркский род Ашина возглавил, как уже говорилось, хазарское объединение орд, кочевавших в прикаспийских степях. До хазар объединение этих же этносов и орд возглавляло другое гуннское племя — савиры (по источникам оно именовалось тогда «Гуннское царство»). Появление хазар на исторической арене совпало уже с концом второй стадии кочевания и даже с началом третьей.

Новый каганат включал в себя самые различные этнические группировки и племена, находившиеся на разных ступенях экономического и культурного развития. Кочевники, находившиеся на второй стадии, соединились в нем с местным оседлым населением, продолжавшим обитать на обжитых столетиями местах, нередко укрепленных стенами. Очень рано появились там поселения городского типа.

Рядом с городами возникали обширные и разнокультурные (разноэтничные?) могильники29. Однако основная масса населения, судя по материалам могильников, состояла из близкородственных остатков гуннских орд: савир, болгар, хазар и др30. Язык у них, естественно, был один — тюркский.

Своеобразие Хазарского каганата заключается в том, что сами хазары, несмотря на активное оседание других входивших в каганат этнических групп, постоянно оставались на второй, а некоторые орды даже, возможно, на первой стадиях кочевания31. Это как будто подтверждается почти полным отсутствием собственно хазарских могильников. Пока мы с некоторой долей вероятности можем связывать с хазарами только один могильник — большое курганное поле у Чир-юрта (у одной из предполагаемых столиц — Беленджера)32. Видимо, только столица объединения могла служить «зимовищем» хазарам, как позднее служила хазарской знати и самому кагану столица развитого периода каганата город Итиль. Интересно, что укрепления Итиля, как в гуннской ставке Аттилы и болгарской Плиске, были концентрическими (в центре стоял дворец хана), причем планировка Итиля, по данным кагана Иосифа, была в «форме круга». Эта древнейшая планировка по кругу — «куренем»33 — характерна именно для второй стадии кочевания.

Каган Иосиф специально подчеркивал, что Итиль — это «местопребывание во дни зимы»34 для нею, для его князей, свиты, рабов, т. е. для его личного «аила». Весной все они отправлялись кочевать. Это происходило в середине X в., в то время, когда Хазарский каганат был уже более полутора столетий полуоседлым государством. Склонность хазар к кочевой жизни нашла отражение даже в их самоназвании: по мнению ряда ученых слово «хазар» — производное от тюркского корня «каз» — кочевать35. Впрочем, мы уже знаем, что и болгары, образовавшие и даже возглавившие Дунайскую Болгарию, долгое время оставались на начальном этапе второй стадии кочевания. Возможно, в обоих случаях большую роль сыграло то обстоятельство, что оба этноса попали в оседло-земледельческую среду и все, что нужно было для развития их экономики, они получали, не переходя к земледелию сами, от своих «сограждан»-земледельцев.

Совсем другую картину — постепенного перехода от одной формы кочевания к другой — мы наблюдаем у болгар, оставшихся на территории приазовских степей после ухода оттуда Аспаруха и подчинения его брата Батбая хазарскому кагану. Поскольку письменных источников, по которым можно было бы проследить эти процессы, нет, все наши наблюдения и выводы основываются на археологических материалах36. Кратко суммируем их. Прежде всего, толчок, который получили орды Батбая от хазар, сплотил их в единую этническую общность и заставил ряд орд начать откочевку на запад — в Крым и на север — в донские степи. Расселяясь, болгары делили новые земли между родами (куренями), аилами-кошами.

Археологические разведки открыли в бассейне Северского Донца и Дона несколько сот больших (до 1—1,5 км длиной) и малых (200—300 м) стойбищ — остатков поселений почти без культурного слоя. На них обитало население, находившееся на второй стадии кочевания (раннего или позднего этапов). Тотальные разведки и стационарные раскопки нескольких поселений такого типа, проводившиеся К.И. Красильниковым в районе среднего течения Северского Донца, дали интереснейшую картину освоения этого участка степи болгарами в VIII в. В первой половине VIII в. они равномерно расселялись по всем левым притокам Северского Донца — Айдару, Деркулу, Жеребцу, Красной. Зимники их обыкновенно ставились в широких поймах этих полноводных степных рек. Следующей ступенью в процессе освоения степи можно считать перенесение стойбищ из поймы на первую надпойменную террасу. Объясняется это тем, что из зимников, находившихся в поймах, все население в самом начале весны, еще до разливов рек, уходило в кочевку, а надпойменные стойбища функционировали уже и в летнее время — на них оставалась какая-то часть населения (старики, и в основном — неимущие). Планировка этих поселков, как правило, была «по кругу». Юртообразные жилища нередко уже довольно сильно углублялись в землю, а следовательно, были явно стационарными37.

Далее, при переходе на третью стадию поселения перемещаются еще выше — на вторую и третью террасы, меняется и их планировка, и типы жилищ, на чем мы еще остановимся в следующей главе. Здесь же важно отметить, что некоторое своеобразие имело и само расселение кочевников на осваиваемой территории: они селились по всей длине рек — одинаково в верховьях и низовьях. Переход к третьей стадии знаменовался резким сокращением территории активного заселения — оседлые поселки сосредоточивались только в низовьях рек, в верховьях же находились, видимо, летние выгоны, которые археологически пока не улавливаются.

Освоение новых земель и последующее частичное оседание на землю сопровождалось появлением в поселках зачатков ремесленных производств, а это значит — началом сложения собственной культуры. Интересно, что на болгарских стойбищах первой надпойменной террасы мы находим уже характерные для болгар кухонные серые горшки, сделанные из глины с примесью речного или морского песка на гончарном круге и покрытые сплошь линейным или линейно-волнистым орнаментом. Очевидно, изготовлялись они на месте. Следовательно, на стойбищах были уже небольшие (местного значения) гончарные мастерские. В то же время устойчивая орнаментация свидетельствует о каких-то сформировавшихся эстетических вкусах.

Керамика второй группы — парадная лощеная посуда встречается на стойбищах в значительно меньшем количестве. Объясняется это просто — посуда эта лучшего качества, разбить ее не так легко, к тому же ее по возможности берегли, так как она была сравнительно дорогая. Обломки сосудов этой группы керамики попадаются даже на стойбищах, расположенных в поймах. Очевидно, в первое время эту посуду вывозили из тех центров, где ее производство было давно освоено. Такие центры находились в тот период на Северном Кавказе — в собственно Хазарии, у алан Центрального и Западного Предкавказья. Качество ее, крепость стенок позволяют предполагать как длительные сроки пользования, так и долгие и длинные перевозки. Видимо, только на третьей стадии развития производство ее было освоено и в донских степях.

Третья группа керамики — тарная в течение всего периода второй стадии кочевания была экспортной. Это характерные византийские и крымские амфоры, привозимые кочевниками в степи вместе с содержимым—виноградным вином. Производство их было освоено, когда эти сосуды стали необходимы населению нижнего Дона — на третьей стадии (оседлое население, занявшееся виноградорством, нуждалось в сосудах для вина)38.

Весьма существенной группой керамики являлась также лепная посуда — яйцевидные или слегка приземистые горшки. Они были основной кухонной посудой на пойменных стойбищах, большое количество их попадается и на надпойменных поселениях, в том числе и третьей стадии развития кочевничества. Естественно, что чем большее распространение получала гончарная посуда, тем меньше на поселениях использовались лепные горшки. Изготовлялись лепные горшки непосредственно женщинами-хозяйками для собственного потребления. Чрезвычайно интересен тот факт, что горшки таких пропорций (округлобокие, яйцевидные), сделанные из рыхловатого теста с примесью растительных остатков (травы?) и нередко заглаженные пучком травы, встречаются на всей территории евразийских степей в гуннских, сарматских, средневековых памятниках. Различия их очень незначительны: в основном они заключаются в наличии или отсутствии орнаментации на венчиках и тулове сосудов. Это несомненно свидетельствует об известной преемственности, о единых, очень глубоких общих культурных и даже духовных традициях, которые сохранились и находили материальное воплощение в этом массовом и общеупотребительном материале, который был в руках самой консервативной части общества — женщин, носительниц древнейших верований и традиций. Характерно, что пропорции именно этой группы посуды легли в основу круговых кухонных горшков39.

Наконец, на надпойменных поселениях вслед за изготовлением гончарных горшков мастерицы и мастера стали делать так называемые котлы с внутренними ушками. Это по существу обычные горшки, иногда более низкие и еще реже — с круглым дном. На венчике или шейке с внутренней стороны примазывались довольно массивные выступы с двумя отверстиями (очковидные). Сквозь отверстия продевался ремень для подвешивания такого сосуда над пламенем очага. Этот тип посуды у кочевников появлялся на стойбищах, как правило там, где намечались тенденции к оседанию. На поселениях тех этнических групп, где еще не был освоен гончарный круг, их делали подобными лепным горшкам, а на болгарских — гончарным, с линейным орнаментом по всему тулову40. Кочевники готовили пищу на кострах или открытых очагах, и поэтому подвешивающиеся сосуды-котлы были им абсолютно необходимы. Обычно они были металлические (бронзовые или железные, литые, кованые, клепанные из нескольких листов). Подвешивались они на крупнозвеньевых цепях41. Видимо, это были довольно дорогие сосуды, недаром они не только играли практическую роль в быту, но и были символами единства аила, рода и пр. Оставшиеся на поселениях бедняки вряд ли могли пользоваться этой дорогостоящей посудой. Поэтому и был изобретен для нее глиняный дешевый «заменитель». До тех пор, пока в жилищах преобладающим типом отопительного устройства оставался открытый очаг, такие котлы были, вероятно, необходимой принадлежностью каждой семьи. Возможно даже, что и они, подобно металлическим, в бедняцкой семье служили наряду с очагом символом единения семьи или символом «главенства» — пользовались ими только главы семей. Последнее предположение подтверждается как будто тем, что на поселениях котлов с внутренними ушками немного, хотя очаги были в каждой юрте, в каждой полуземлянке.

Так складывался характерный для болгар Хазарского каганата керамический комплекс. Мы специально подробно остановились на этом частном вопросе для того, чтобы на конкретном примере, на массовом материале продемонстрировать начало формирования культуры внутри кочевой этнической общности. Отчетливо выявляется при этом синкретичность новой культуры: древние традиции (формы горшков) переплетаются с заимствованиями в первую очередь от непосредственных соседей. Сначала кочевники привозили в степи обмененные или захваченные сосуды (лощеные, амфоры), затем осваивали гончарный круг и новый ассортимент сосудов. Характерная для римской и византийской посуды орнаментация — линейный узор — была принесена в степь вместе с гончарным кругом, на котором особенно легко было наносить на сосуд линейный орнамент. Параллельно с освоением круга и производства рождались и необходимые только для кочевников новые формы керамики (котлы).

Логично предположить, что те же явления, выявляющиеся с большей или меньшей четкостью, можно проследить и на других категориях вещей и в других общностях, на других территориях. Нам представляется, что таков был общий ход сложения культуры оседающих кочевников в целом.

Наиболее выразительным и освещенным письменными и археологическими источниками примером перерастания первой формы кочевания во вторую представляют собой в восточноевропейских степях половцы42.

Мы уже говорили, что пришедшие в южнорусские степи половцы в первые пятьдесят лет, как и печенеги, вели таборное кочевание. Однако печенеги так и не смогли, очевидно, перейти на вторую стадию кочевания или во всяком случае находились в начале первого этапа этой стадии, почти неразличимого по источникам от таборной стадии. Половцы прошли полностью через оба периода, как через полукочевой, так и через полуоседлый.

Переход ко второй стадии знаменуется ограничением территорий кочевания и четким определением границ кочевок. Этот процесс у половцев, как уже говорилось в первой главе, начался довольно быстро после завоевания южнорусской степи — примерно в конце XI в. Это выявляется прежде всего благодаря данным русских летописей. На протяжении всего XI в. русские князья ни разу не смогли ударить по кочевникам в степи — на их территории. Разгром печенегов и торков произошел благодаря тому, что сами кочевники подступили (подкочевали) к границам Руси, к русским городам для войны и были там уничтожены. Половцы же первое время вообще отказывались от столкновений с Русью, и в 1055 г. хан Блуш постарался даже заключить мир с русскими князьями. Однако уже через два года быстро набиравшие силы половцы нарушили мир и началась, как писал летописец, «от половец... рать беспрестани». В основе отношений половцев с Русью в XI в. лежали постоянные и ожесточенные военные действия, заключавшиеся в ежегодных набегах на русские земли, грабежах, угоне пленных. Летопись пестрит описаниями результатов этих набегов. Под 1092 г. летописец говорит: «рать велика бяше от половец отовсюду», а в следующем году он рассказывает о взятии Торческа на Роси: «половце же, приемьше град, запалиша огнем, и людие разделиша и ведоша я оу веже к сердоболям своим и сродникам своим»43. В этом сообщении существенно то, что после взятия и разрушения города половцы вовсе не оставались на захваченной земле, а, забрав полон, уходили в свои степи. Так поступали они всегда, даже в случае больших удач, когда доходили до Киева (1096 г.) и Переславля (1096, 1107, 1110, 1167, 1179, 1185 гг.).

Несмотря на несомненную силу молодого русского государства, русские не отвечали им тем же, хотя и успешно в целом отбивались от набегов и сохраняли прежние южную и юго-восточную границы. Объясняется это только тем, что подвижные степняки были неуловимы — вежи на колесах отходили в глубь степей, стада отгонялись при первых тревожных сообщениях о намерениях русских выйти в поход.

Первые походы в степь были организованы только в начале XII в. Очевидно, к этому времени степь была уже поделена на отдельные кочевья, а вежи с колес перебазировались на землю — появились более или менее постоянные зимники и летники, постоянные кочевые маршруты. Получившие относительную оседлость половцы стали наконец уязвимыми для своих грозных соседей.

О хронологической последовательности полного освоения степи, появления второй формы кочевания у половцев свидетельствует последовательность распространения в степях каменных половецких статуй44. Статуи ставились половцами в небольших святилищах, посвященных предкам. Обычно в каждом святилище ставилось по две статуи (мужчины и женщины)45 — это были святилища небольших подразделений: богатых аилов. Известны были в степях и крупные коллективные святилища, в которых стояло около двух десятков статуй. Вероятно, такие святилища играли роль общеродовых, а возможно, общекуренных. сооружений. Еще до XVII в. все степи были усеяны каменными половецкими статуями, в настоящее время их осталось не более полутора тысяч в музеях и селах Украины и Ростовской области. Однако и это сравнительно небольшое количество позволило нам классифицировать их, установить относительную хронологию отдельных типов и затем картировать эти типы в степях. В результате мы получили полную картину расселения половцев в южнорусских степях, поскольку ясно, что святилища предков, как и курганные могильники, могли возникать только в тех землях, которые были полностью освоены половцами, вблизи от их постоянных зимовищ, на путях ежегодных перекочевок46.

Самые ранние статуи, имеющие аналогии со статуями кипчаков X—XI вв., локализуются в бассейне среднего и нижнего течения Северского Донца и в Приазовье. Там в первую очередь и начали половцы переходить ко второму способу кочевания, туда и направили свои первые удары русские князья, руководимые умным и энергичным Владимиром Мономахом. Правда, в 1103 г. (первый большой поход) князья ударили по половцам, находившимся немного западнее распространения ранних типов статуй — в Лукоморье (на р. Молочной). Случилось это в апреле. Видимо, половцы подкочевали к берегу моря для весеннего лова рыбы и были предельно ослаблены и малоподвижны после тяжелой зимы (скот только начал выгуливаться и плодиться). Владимир с князьями, очевидно, прекрасно учитывали недееспособность половцев в тот период. Интересно, что невозможность принять сражение и в то же время невозможность отступления обсуждались с самими половцами, о чем сохранился рассказ в русской летописи. Старый и опытный хан Урусоба говорил: «просим мира в Руси, яко крепко ся имуть бити с нами», а «уныние» — молодые аристократы, привыкшие к легким победам и грабежам на русском пограничьн, отвечали ему: «аще ся ти боиши Руси, но мы ся не боим, сих бо избивше...»47 Однако все в битву с русскими не ринулись, а послали вперед славящегося мужеством хана Алтунопу. Только после полного уничтожения передового отряда половцы всеми силами «аки борове» двинулись на русских и были впервые разгромлены на собственной земле: «дремахи сами и конем их не бяше спеха у ногех», — заключает их характеристику летописец. Вежи были захвачены — «взяша бо тогда скоты и овце, и коне, и вельблуды, и веже с добытком и челядью»48. Последняя цитированная фраза интересна тем, что дает нам полное представление о составе половецкого стада, в которое входили все виды домашнего скота и, что самое важное, «скоты», т. е. крупный рогатый скот. Этот факт также свидетельствует о перестройке половецкой экономики на вторую стадию.

Все остальные походы, зафиксированные летописью, целенаправленно били по наиболее экономически развитому району Половецкой земли — по бассейну Северского Донца, или, как называет его летописец, Дона49. В декабре 1109 г. там было взято воеводой Владимира Мономаха 1000 веж, в марте 1111 г. — огромный полон в два половецких города — Шарукань и Сугров. В 1116 г. два молодых русских княжича снова взяли оба эти города и еще один — Балин50. Названия двух первых городков даны по именам крупнейших ханов — Шарукан и Сугр. которые были хорошо известны русскому летописцу (запись 1107 г.). Видимо, в этих городах находились зимние ставки обоих ханов. Что касается Балина, то не исключено, что это название происходит от тюркского слова «baliq», означающего «город»51. Возможно, что это была «безымянная» или коллективная зимняя ставка половцев. В рассказе о взятии этих городов весьма существенным и интересным является то обстоятельство, что в 1111 г. жители Шаруканя вышли встречать русских воинов с хоругвями, рыбой и вином, так как сдались им без боя и приветствовали как друзей и единоверцев, а в 1116 г. летописец отмечал, что из этих городков или во всяком случае «с Дона» один из княжичей — сын Владимира «приведе себе жену, красну вельми, ясьскаго князя дщерь»52. Очевидно, в этих «городах» жили вместе с половцами остатки разоренного и почти полностью уничтоженного еще печенегами аланского (ясского) населения Хазарского каганата53. Сначала они дружески встретились с русскими, а потом постарались породниться с ними.

Таким образом, у половцев на Северском Донце в самом начале XII в. уже были «городки», возникшие при активном участии земледельческого аланского населения и служившие становищами для половецких ханов. Именно в таких становищах население начинало осваивать ремесла. В частности, аланы вновь вспомнили навыки отливки и шлифовки бронзовых зеркал, широко распространившихся в степях (после хазарского времени) только в XII в.54 Точно такое же «ремесленно-земледельческое» полуоседлое становище было основано половцами на развалинах взятой ими в 1117 г. Белой Вежи (Саркела) на Дону. Это зимовище состояло из небольших глинобитных, беспорядочно поставленных домиков55.

Распространение каменных статуй по степям, т. е. дальнейшее освоение половцами степи, началось уже после разгрома их Владимиром Мономахом.

Судя по данным картографирования каменных статуй, половцы заняли сравнительно небольшую, богатую разнообразными угодьями территорию, ограниченную с запада р. Ингульцом, с севера — границей Руси, с юга — морем, а с востока — междуречьем Северского Донца и Дона56. Далее на восток — у Волги их почти не было, зато на юго-востоке они занимали все предкавказские, калмыцкие и манычские степи. Кроме того, Крым также находился во владении одной из половецких орд. Вне очерченной территории (на Волге и среднем Дону, в степях между Ингульцом и Прутом) кочевало большое количество оставшихся здесь печенегов и торков-гузов. Были отдельные их орды и на собственно половецких землях. Однако благодаря каменным статуям мы знаем, что половцы в XII и XIII вв. владели уже вполне определенным районом степи.

Очевидно, у них появилась «своя земля», т. е. вполне закончился процесс, именуемый нами «периодом обретения родины».

Эта территория была разделена на более или менее крупные наделы, по которым кочевали различные по социальной значимости подразделения половцев (сначала курени, затем аилы-коши разной величины и экономической мощности). Эти подразделения объединялись в орды, возглавляемые наиболее богатыми аристократами — ханами. Орды в свою очередь объединялись в еще более крупные подразделения — союзы орд. Во главе их стояли великие ханы («великие князья», как называет их летописец). Сопоставление данных, полученных в результате обработки каменных статуй, с данными русских летописей позволяет восстановить картину возникновения, развития и географического размещения всех этих союзов57. В конце XI — начале XII в. выделяются два союза: Приднепровский и Донской (Донецкий). К середине XII в. возникают Лукоморский, Приазовский, Нижнедонской, Предкавказский и Крымский, а в конце XII — начале XIII в. союзы укрупняются — Лукоморский объединяется с Днепровским, а Донской — с Приазовским. Постепенно на границах Руси вырастали два крупных государственных объединения, которые несомненно в будущем должны были слиться в единое государство. Данные для такого предположения у нас есть: в конце XII в. хан Кончак, управлявший Донским объединением, нередко возглавлял и отдельные, наиболее крупные акции днепровских половцев против Руси, а в начале XIII в. его сын Юрий Кончакович был назван летописцем «больший всих половець»58. Русские политики прекрасно понимали, какая опасность вырастает у их южных и юго-восточных границ, все организованные русскими князьями удары по половцам были направлены на эти два объединения. Несомненно, русские походы сильно подрывали экономику половцев, мешали установлению единства, задерживая тем самым развитие государств. В 20-х годах XIII в. половцы были разгромлены татаро-монголами и вошли в Золотую Орду, превратившись в податное население этого нового государства59.

Что представляли собой союзы орд этнически? Несомненно, что они были полиэтничны, как и любые другие кочевнические сообщества такого типа. Помимо самих половцев-кипчаков, которых было в целом не так уж много, в союзы входили остатки самого различного степного и лесостепного населения, обитавшего на данной территории до прихода сюда кипчаков. Это были аланы и болгары, сохранившиеся в глухих уголках лесостепи, печенеги и торки, полностью подчинившиеся кипчакам. Как археологические, так и летописные материалы подтверждают это многообразие и разноликость половецких союзов. Характерно, что кипчаки, имевшие, видимо, ярко выраженный южносибирский антропологический тип, очень быстро утратили его, растворившись в инородной массе южнорусских степей60.

Это же явление распространилось и на некоторые важные этнографические черты кипчаков, в частности на погребальную обрядность. Свойственный им обряд захоронения с конем, головой на восток, под каменной насыпью, сильно изменился и слился с обрядами остальных этнических групп, живших в степях синхронно с половцами и до них. В результате в большинстве погребений можно уловить черты, свойственные каждой из этнических группировок: печенегам, торкам (гузам), самим половцам, а некоторые из погребений несут черты, характерные еще для болгар, алан и даже сарматов61. Сохранился почти нетронутым только один древний кипчакский обычай — установка статуй и святилищ в память об умерших.

Таким образом, здесь произошел тот же процесс, что и всюду при формировании этнической общности. Кипчаки были только организующей политической основой новой общности. Они дали ей этническое имя, которое не было связано с первоначальным названием пришедших сюда в первой половине XI в. орд. Новое объединение получило тюркское название «куманы», в переводе на славянский язык — «половцы», что означало «светло-желтые»62. По-видимому, разница между кипчаками и куманами-половцами была так велика, что переложение старого наименования на совершенно иную общность было невозможно для современников.

Следует сказать, что в степях такое явление — получение нового имени для нового объединения — не редкость Так, акациры, возглавившие объединение, начали называться хазарами — кочевниками, а все подвластные народы скрылись под общей шапкой — Хазарский каганат. То же можно проследить и на примере формирования общностей в сибирских и среднеазиатских степях, что и будет сделано ниже. Вошедшие в каганат народы отнюдь не теряли своих собственных наименований (болгары, савиры, аланы и пр.). Так случилось и с половецкой общностью — включенные в нее печенеги и торки кочевали по половецкой земле отдельными равноправными ордами, помнящими свое происхождение и родство и даже сохраняющими кое-какие собственные обычаи. Как мы видели, аланы на Северском Донце тоже отделялись от половцев, и, судя по летописи, у них была даже своя религия — христианство. Тем не менее территория, занятая ими называлась Половецкой землей, а восточные авторы, хорошо знавшие кипчаков и факт их ухода на запад, именовали всю громадную европейскую степь «Дешт-и-Кипчак».

Единство половецкой этнической общности определялось прежде всего общим языком. Известно, что древне-болгарский (и хазарский), печенежский и половецкий языки относились к одной или близким группам тюркского языка63. Кроме того, в половецком обществе стали вырабатываться единые культурные традиции: погребальная обрядность, религиозные представления, общие эпические сказания и песни64. Несомненно, нивелировалась и материальная культура, создававшаяся в половецкой степи. Установилась единая мода в уборе коня и всадника, единство женских украшений и костюма. Впрочем, следует отметить, что в различных половецких союзах возникали характерные именно для данного союза «этнографические особенности», что нам удалось уловить благодаря анализу деталей костюма каменных статуй, происходящих из разных участков степи65.

В степи происходили те же явления формирования культуры, что и в древнерусском государстве: в I—XI вв. каждое славянское «племя» характеризовалось рядом этнографических черт66. В XII в. на Руси различия почти исчезли, только у вятичей вплоть до XIV в. сохранялся оригинальный набор женских украшений67. Пожалуй, и у половцев к XIII в. различия в костюмах статуй разных районов почти не прослеживаются. Это и понятно, так как к этому времени крупные половецкие объединения начали сливаться в еще более крупные и сильные государственные образования.

Итак, оставшиеся в степях после многочисленных погромов печенеги и гузы (торки) вошли в половецкую этническую общность. Однако часть из них, пытаясь сохранить этническое лицо, подкочевала к самым границам Руси — на р. Рось и пошла на службу к русским (киевским) князьям, образовав прекрасный военный заслон от половцев. Земли Поросья были отданы им под пастбища. Территория была небольшой, каждая орда имела собственный надел. Многочисленные могильники, раскопанные в Поросье в конце XIX — начале XX в. Н.Е. Бранденбургом68, являются свидетельствами полного освоения этого участка степи кочевниками. Картографирование могильников с различной обрядностью позволило, как нам представляется, наметить участки, занятые ордами, принадлежавшими печенегам и торкам69. Помимо них, в качестве вассалов Руси в летописях упоминаются берендеи. Род баяндур (берендеи в русском произношении) известен и у кипчаков, и у гузов. Очевидно, баяндуры входили в гузский союз, а после разгрома торков обособились от них и в большом количестве перешли на службу к русскому князю. Их было даже больше, чем торков и печенегов вместе взятых. Во всяком случае упоминаются они чаще, а значит политически были много активнее. К середине XII в. все эти вассальные орды объединились в единый союз Черных Клобуков70. Интересно, что новый союз, как и половцы, взял имя не самой влиятельной орды, а совершенно новое наименование — каракалпаки (по-русски — Черные Клобуки). При этом каждая из входящих в союз орд имела и собственное название. Так, в записи под 1169 г. говорится: «придоша ему (Мстиславу. — С.П.) берендичи вси и торци, и печенезм, и въсь Черный Клобук»71. Помимо них, в союз входило еще несколько мелких орд, названия которых попадаются в летописи по два-три раза. Это коуи, каепичи, турпеи, бастии. Последние первоначально назывались Бастеева чадь, т. е. были просто аилом (кошем) Бастия. Через 15 лет чадь разрослась в орду и имя Бастия стало самоназванием этой орды. Так на глазах летописца сформировалось кочевническое объединение. Очевидно, с того же начиналось формирование всех степных объединений72.

К концу XII в. в Поросье сложилась вполне определенная этническая и политическая общность Черных Клобуков. Ее культура отличалась от половецкой чертами, свидетельствующими о сильном влиянии Руси. Интересно, что в Поросье нередко попадаются христианские погребения' кочевников (в случаях отсутствия вещей в могиле определения этнической принадлежности производились по антропологическому материалу). Очевидно, к Черным Клобукам не только проникали вещи, не только приходили из Руси ремесленники, снабжавшие кочевников предметами, мало распространенными до них в степи, например керамической посудой, но постепенно усваивалось и мировоззрение русского населения.

Другим фактором, влиявшим на складывающуюся черноклобуцкую культуру, была, естественно, половецкая культура, формировавшаяся с нею почти синхронно. Особенно сильно влияние сказалось на сложении своеобразного, отличного от русского женского костюма. Моды половчанок широко проникали в Поросье, где женщины, как и в половецких становищах, носили серьги с дутыми биконическими бусинами, высокие «шляпы» и «рога» на висках, сделанные из серебряных полуколец, нашитых на войлок, пользовались зеркалами, совершенно неизвестными русским женщинам, и некоторыми другими предметами, характеризовавшими половецкие костюм и быт73. Существенным для нас является то обстоятельство, что культура Черных Клобуков, так же как и других кочевников, проходящих вторую стадию кочевания, была явно синкретичной.

Недостаток пастбищ привел орды Черных Клобуков к стремительному оседанию. Они оседали и в русских крепостицах, тянущихся по Роси, и основывали собственные «города». Самым крупным был г. Торческ — своеобразная столица Поросья. Внешне Торческ мало отличался от обычного становища, но был, видимо, укреплен74. Собственные городки были у каждой орды. В записи 1177 г. упомянуто «6 городов берендич», взятых и разрушенных половцами. Несмотря на оседание, на наличие более или менее стационарных становищ, Черные Клобуки не перешли на третью стадию кочевания. Для этого не было прежде всего экономической необходимости — все нужное для пополнения средств существования они получали не от развития собственного хозяйства, а от грабежей, поскольку они были постоянным военным резервом киевского князя, участвовавшим в его войнах как против других русских князей, так и против половцев. Таким образом, историческая обстановка была по существу основным фактором, определявшим экономическое, а следовательно, и социальное развитие Черных Клобуков.

Мы специально остановились на характеристике этого небольшого степного объединения, поскольку сложение и развитие этого союза протекало в рамках второй стадии кочевания по тем же законам, которым подчинялись и многие другие кочевнические сообщества, не перешедшие по тем или иным причинам к третьей (полуоседлоземледельческой) стадии кочевания.

Мы рассмотрели несколько этнических общностей, начавших формироваться в эпоху раннего и развитого средневековья в европейских степях. Обратимся к анализу тех особенностей некоторых среднеазиатских и сибирских объединений, которые позволяют думать, что и там ведущей формой хозяйства было кочевое скотоводство второй стадии развития.

Вот как характеризует хроника Шицзи хуннов конца III в. до н. э.: «Обитая за северными пределами Китая, переходят со своим скотом с одних пастбищ на другие. Из домашнего скота более содержат лошадей, крупный и мелкий рогатый скот; частью разводят верблюдов, ослов, лошаков и лошадей лучших пород. Перекочевывают с места на место, смотря по приволью в траве и воде. Не имеют ни городов, ни оседлости, ни земледелия; но у каждого есть отдельный участок земли. Письма нет, а законы словесно объясняются... Могущие владеть луком все поступают в латную конницу. Во время приволья, по обыкновению следуя за своим скотом, занимаются полевою охотою и тем пропитываются, а в крайности каждый занимается воинскими упражнениями, чтобы производить набеги. Таковы суть врожденные их свойства»75. Итак, у хунну в III в. было уже развитое скотоводческое хозяйство и, что самое важное, разделение земли на родовые участки. Все они воины, но массовых нашествий с целью захвата пастбищ уже не фиксируется. Хунну того времени способны только на частные набеги на соседей — кочевых и оседлых, для грабежа и обогащения. Это положение начало изменяться после прихода к власти шаньюя Модэ, однако об этом мы поговорим в следующей главе данной книги.

Другим кочевым народом, синхронным и подчиненным хунну, были ухуаньцы, особенно усилившиеся в I в. до н. э. В хронике Хоуханыну дана общая их характеристика, весьма близкая той, которую мы цитировали о хунну III в. до н. э. Однако в ней представлены некоторые подробности, конкретизирующие хозяйство и социальные отношения ухуаньцев. Представляет интерес сообщение о том, что ухуаньцы жили на «стойбищах», видимо более или менее постоянных, несмотря на перекочевки «по достатку в траве и воде». Кроме того, поскольку почва у них «хороша для посева неклейкого проса и дун-цян, они разводят [сеют] эти растения, а мужчины делают оружие и узду для копей, а также плавят золото и железо». Все они подчиняются власти «старейшин» — глав родов, в которые входят от ста до тысячи юрт. Старейшинами ставят наиболее способных и сильных руководителей, и память умерших старейшин, прославившихся в битвах, чтут наряду с поклонением небу, земле, солнцу и пр.

Ухуаньцы подчинялись хунну и вместе с ними совершали набеги на соседние страны и области76. Характерно, что имя свое этот народ получил от гор, возле которых кочевал, а роды их, как указывается в хронике, получали название по имени старейшины. Очевидно, здесь протекали те же процессы, которые прослеживаются в европейских степях — род получает имя от своего главы, а затем, если род усиливается, он может дать имя и всему союзу родов (общине или орде) и даже союзу орд. Цивилизованные народы часто давали названия своим более варварским соседям по случайным признакам — по протекающей в той земле реке, по горам, даже по фасону платья или прически. Видимо, это не было самоназванием образующейся общности, однако кочевники нередко принимали имя, которое сначала существовало как условное, а затем могло быть принято вновь образованной общностью в качестве общего наименования (как, например, Черные Клобуки у границ Руси).

Так же получило имя и другое крупное этническое образование, выросшее на окраине империи Хунну, — сяньбийцы — по горам Сяньби-Шань. Дошедшие до нас источники свидетельствуют только, что по образу жизни сяньбийцы весьма напоминали ухуаньцев, однако этого недостаточно для того, чтобы говорить о господстве у них второй стадии кочевания, поскольку китайские летописцы не всегда отмечали такие подробности кочевнической экономики, как постоянные зимовища или наличие развитого многопородного стада у того или иного народа. Склонность же сяньбийцев к захвату пастбищ и нашествиям свидетельствует как будто о преобладании у них первой стадии кочевания — таборной.

В самом конце IV в. на историческую арену вышло новое кочевое объединение, названное в хрониках Бейши и Вейшу жуань-жуанями. Вейшу повествует также о Хойху, или Гаогюе. Однако по источникам невозможно в настоящее время говорить о том, какая форма кочевания была преобладающей в обоих этих объединениях. Можно предполагать, что она была второй (полукочевой), потому что союзы жуань-жуаней и гаогюйцев были уже «объединениями государственного типа», возглавленными ханами. Титул «хан» летописец переводил словом «император», следовательно, оба объединения мы можем считать «империями», аналогичными позднеполовецкому объединению Кончакидов. Это были этнические общности, состоявшие из разных по происхождению родов и орд, сплоченных властью более или менее удачливых ханов. Это обстоятельство также свидетельствует о том, что экономика кочевников находилась тогда на второй стадии кочевания. Наконец, на это же косвенно указывает и вполне определенная ограниченность территории кочевания орд той и другой общности.

С пятого века появляются в китайских летописях упоминания нового этнического имени — тугю. Как и все остальные общности, тугю-тюрки состояли «из смешения разных родов, кочевавших в Пьхин-лян»77. Возглавил их род Ашина. Родоначальник этого рода вместе со своей небольшой ордой (в 500 семейств) откочевал с китайского пограничья на южную сторону Алтайских гор. Там орда обрела спокойные пастбища, так как место «со всех сторон окружено было неприступными горами». Главное, что дало ей силу и преимущественное положение перед другими объединениями и группами кочевников, состояло в основном занятии тугю — они освоили выплавку железа. Свое название они получили от формы гор, похожих на шлем (тукюе по-монгольски означает шлем). Имя Ашина также монгольское и значит — волк. Отсюда и возникла легенда о происхождении тугю от волка. Первые десятилетия своего пребывания в горах орда подчинялась власти жуань-жуаньского хана, но уже в середине VI в. тугю стали самостоятельны и начали громить и подчинять все окружающие их непрочные и рыхлые кочевые объединения. Вскоре власть тугю-тюрок ранилась по степи на тысячи километров: от берегов Тихого океана (кидани) до Черного и Каспийского морей (хазары, болгары и пр.) Почти сразу же тюрки разделились на два «крыла»: Восточный и Западный каганаты. Политическая история обоих каганатов написана Л.Н. Гумилевым78, поэтому перечисление всех походов и битв, которые вели тюрки на востоке и западе, не представляет интереса для данной темы. Важно только отметить характер этих походов и роль их в сложении и развитии каганатов. Однако прежде всего рассмотрим те сведения, которые свидетельствуют об экономическом и социальном развитии тюрок периода расцвета каганатов.

Несмотря на освоение плавильного ремесла, несмотря на явное обособление его от остальной экономики, тугю-тюрки в середине VI в. и далее — все 100 лет жизни каганатов — находились на второй стадии кочевания: вначале они вели полукочевой образ жизни, позднее, видимо, полуоседлый, но тем не менее из рамок второй стадии их экономика так и не вышла. Как и гуннов, источники характеризуют их как «классических» кочевников: «живут в палатках и войлочных юртах, переходят с места на место, смотря по достатку в траве и воде, занимаются скотоводством и звериною ловлею, питаются мясом, пьют кумыс... Искусно стреляют из лука с лошади, по природе люты, безжалостливы. Письмен не имеют... Обыкновенно пред полнолунием производят набеги и грабительства... Постоянного местопребывания нет, но каждый имеет свой участок земли... Хан всегда живет у гор Дугинь. Вход в его ставку с востока, из благоговения к стране солнечного восхождения»79.

Археологами до сих пор не выявлено ни одного поселения или городища, которое можно бы было связать с тугю. Дальше предположений о том, что они могли бы быть, поскольку экономический, социальный и культурный уровень тугю дает основание думать так, знание древнетюркских поселений не продвинулось. В то же время хорошо известны древнетюркские могильники и большое количество каменных статуй и каменных оградок, разбросанных на всей территории, занятой в свое время обоими каганатами80. Как мы знаем, статуи, т. е. небольшие святилища в память предка, могли ставить только на собственно тюркской земле, а значит появилось уже понятие своей земли — родины. К тому же если в начале возвышения рода Ашипа и образования каганата тугю, судя по приведенной выше цитате, не знали письменности, как и все остальные окружающие их тюркоязычные племена, то во времена расцвета обоих каганатов собственно тюркская письменность широко распространилась в сибирских и азиатских степях81. Об этом есть запись в китайской хронике: «Буквы письма их походят на буквы народа Ху... (тюрков)»82. Таким образом, развитие в отдельные отрасли ремесленных производств, в частности железоплавильного, единая письменность, единый язык, появление понятия своей земли, строгий государственный порядок в каганатах (разделение на аймаки, абсолютная власть кагана, сборщики податей и пр.) являются доказательством того, что каганаты были уже государствами. Несмотря на то что тюрки время от времени совершали набеги на соседей с целью обогащения той или иной орды или хана, их походы на запад, на государства Средней Азии, войны с Ираном и Византией свидетельствуют уже о большой государственной политике тюркских каганатов, заботящихся о международном престиже своего государства. О том же говорят и ведшиеся каганом переговоры о налаживании великого шелкового пути с востока на запад через земли каганата, что несомненно приносило бы значительные доходы в казну кагана83.

Захват огромных территорий, распространение власти на многие страны и пароды, в том числе и среднеазиатских земледельцев, привели к тому, что тюркам не нужно было для гармоничного развития экономики создавать собственную земледельческую базу. Продукты земледелия они получали от подвластного им среднеазиатского оазисного населения (как авары от славян в Аварском каганате). Симбиоз двух хозяйственных систем в этих государствах осуществлялся таким путем. Очевидно, за сравнительно короткий период времени, который существовало Тюркское государство (100 с небольшим лет), собственно тюрки, несмотря на ряд благоприятных для этого обстоятельств, так и не начали оседать на землю, а следовательно, не случайно, что археологи не нашли до сих пор ни одного поселения, оставленного тугю и датирующегося VI—VII вв. Видимо, обогащающие кочевников набеги и длительные походы, а также входящие в каганат среднеазиатские земледельцы были теми причинами, которые мешали развиваться в каганате процессам оседания и освоения земледелия кочевниками тугю.

Таков один из путей, обеспечивающих сохранение второй (полукочевой — полуоседлой) формы кочевания, несмотря на существование развитой экономики и высокой культуры в государстве. Рассмотрим еще несколько примеров сохранения второй стадии кочевания наряду с развитием в государственных объединениях земледелия, градо- и домостроительства.

На развалинах Тюркских каганатов и Евразии появилось несколько государств, в частности Кимакский каганат. В него входили крупные племенные союзы. История его образования и краткая социально-экономическая характеристика будут рассмотрены в следующей главе. Здесь же отметим, что самым крупным объединением, помимо давших имя каганату кимаков, были кипчаки. Характерно, что быстрое оседание кимаков, строительство ими городов, принятие письменности и прочее никак не влияло на их соседей, союзников и вассалов — кипчаков, которые продолжали вести полукочевой образ жизни84. Мы попытались выше разобрать причины, по которым половцы сохранили вторую форму кочевания. Одной из самых существенных причин этого было тесное общение половцев с Русью, что обеспечивало их продуктами земледелия, а также занимающиеся в степях земледелием остатки хазарского населения и русские беженцы, оседавшие в половецких степях на протяжении всего XII в. Здесь же в кимако-кипчакском союзе полуоседло-земледельческую базу создавали кимаки, кипчаки же, заняв наименее пригодные для земледелия земли, являвшиеся прекрасными пастбищами для овец и коз, взяли на себя скотоводческое хозяйство этого государственного образования. Наличие постоянных мест кочевания и зимовок у кипчаков подтверждается находками кипчакских могильников, а также каменных изваяний и сооруженных для них небольших святилищ85.

Очень четко прослеживаются взаимоотношения земледельческой и кочевой скотоводческой отраслей хозяйства в монгольских государствах (Ордах). Как и тюрки, монголы захватили огромные территории, занятые как кочевыми объединениями, так и большими земледельческими народами. Это привело прежде всего к тому, что в Ордах начали возникать и разрастаться из ханских ставок города. Сначала это были административные центры, но очень скоро они стали в степях средоточием ремесла и торговли, т. е. превратились в типичные средневековые города86. Земледельческой основой государств стала экономика захваченных земледельческих государств. Именно поэтому все земли в Ордах, пригодные для кочевания, были разделены между кочующими объединениями и остались за ними и в последующие века, вплоть до нашего времени. Мы знаем, что ногайцы, казахи и сами монголы до самого последнего времени оставались на второй стадии кочевания.

Объясняется это прежде всего географическими условиями — в данном случае их можно признать решающим фактором в установлении формы кочевнической экономики. Сухие степи и полупустыни не были пригодны для земледелия, и там возможно было только кочевое скотоводство. Поэтому последнее оставалось у племен, союзов племен, народов, обитавших в степной засушливой зоне, ведущей и единственной формой хозяйства. Это наблюдение распространяется не только на кочевников евразийских степей, но и на все другие народы, кочующие или кочевавшие в сухих степях Передней Азии, Африки или Америки.

Интересно, что у арабов, например, перед образованием халифата и началом завоеваний вторая форма кочевания была господствующей, П.В. Пигулевская подчеркивает, что в V—VI вв. характерным типом их поселений были так называемые хирты — становища. Это не город, это лагерь, который «повторно разбивают в одном и том же месте, это привычная географическая точка»87.

Около хирт и вокруг известных древних переднеазиатских городов кипела торговая жизнь — кочевники пригоняли к ним скот и меняли на продукты земледелия на ярмарках, которые постоянно функционировали у городских стен. Продукты земледелия кочевники, естественно, стремились получить не только мирным, но и военным путем, совершая набеги на оседлые поселения. Единственное, что они почти никогда не трогали, это идущие через их земли караваны, поскольку от них кочевники всегда получали выгоду — пошлину и продукты обмена. Итак, и в аравийских полупустынях кочевники-арабы путем торговли и частично грабежей осуществляли симбиоз двух хозяйственных систем (кочевой и земледельческой), что и подняло их на гребень истории.

В XI в. в Передней Азии процесс слияния двух систем протекал иначе. Пришедшие туда огузы-сельджуки встали в среднеазиатских степях на «тропу войны», т. е. перешли к таборному кочеванию и начали «нашествие». Придя в Переднюю Азию, они под воздействием завоеванных народов и за неимением мест кочевания сами стали активно оседать, и уже через 100 лет кочевание стало у них привилегией богачей88.

В Северной Америке индейцы, как и в VI в. арабы, вели кочевание по второй форме, а продукты земледелия добывали путем обмена с земледельческими племенами, а также постоянными грабежами89. Условий для образования государства в то время уже, естественно, не было. «Бледнолицые братья» стравливали индейцев между собой и в конце концов вместо слияния племен, образования какой-то единой этнической общности, а затем народа или народов индейцы просто начали вымирать целыми родами, племенами, поселениями.

В заключение следует сказать, что на второй стадии кочевания в древности и в эпоху средневековья народность еще не складывалась и не могла сложиться, так как племена и орды были сильно разобщены, находились в постоянном движении. Грабежи и набеги друг на друга и на соседей также не способствовали слиянию орд в единый массив. Тем не менее зачатки формирования народов в виде больших этнических общностей проявляются именно на этой стадии. Во-первых, возникает понятие «родины», своей земли. Во-вторых, распространяется единый язык, а в ряде случаев — единая письменность. В-третьих, слабо соединенному конгломерату различных этносов дается одно (единое) имя. Обычно все эти предпосылки способствуют сложению государственных образований, а те в свою очередь убыстряют процессы формирования народа. Л.Н. Гумилев справедливо указывал в своих работах, посвященных азиатским кочевникам, что нельзя говорить о происхождении народа, имея в виду какое-то определенное племя, правильнее писать о его сложении из выходцев отдельных этнических общностей90.

В течение всего средневековья все новые и новые этнические общности складывались из распадающихся старых общностей, а новые государственные образования — из разбитых старых государственных объединений и раннеклассовых государств.

Некоторые из этих общностей, связанные общим языком, культурой и политикой, начинали формироваться в более устойчивые образования, которые можно уже считать народами (например, кипчаки, гузы, печенеги, половцы). Однако, как правило, процессы формирования народов протекали уже в классовых обществах, в условиях раннеклассовых и феодальных государств.

Примечания

1. Вайнштейн С.И. Проблемы происхождения и формирования хозяйственно-культурного типа кочевых скотоводов умеренного пояса Евразии. — В кн.: IX МКАЭН. Доклады советской делегации. М., 1973.

2. Владимирцов В.Я. Общественный строй монголов. Монгольский кочевой феодализм. Л., 1934, с. 36—37.

3. Кузеев Р.Г. Очерки исторической этнографии башкир. Уфа, 1957, с. 113, 114, 130, 131.

4. Гумилев Л.Н. Орды и племена у древних тюрок и уйгуров. — В кн.: Материалы по этнографии. Л., 1961, вып. 1, с. 20, 21.

5. Плетнева С.А. От кочевий к городам. Салтово-маяцкая культура. М., 1967, с. 13—19.

6. Красильников К.И. Население Среднедонечья в VIII — начале X в. (салтово-маяцкая культура на среднем Донце). Автореф. ... дис. канд. ист. наук. М., 1980.

7. Федоров-Давыдов Г.А. Кочевники Восточной Европы под властью золотоордынских ханов. М., 1966, с. 199.

8. Бернштам А.П. Очерк истории гуннов. Л., 1951, с. 151, 152.

9. Иордан. О происхождении и деяниях гетов. М., 1960, с. 101—103.

10. Бернштам А.П. Очерк истории гуннов, с. 156.

11. Иордан, с. 102.

12. Там же, с. 110.

13. Там же, с. 101; Василевъ Д. Строителната традицията въ пробългарските дворци отъ Плиска. София, 1937, с. 42—49.

14. Мавродинов Н. Старобългарското изкуство. София, 1959. с. 36; Ваклинов С. Формиране на старобългарската култура VI—XI вв. София, 1977, с. 99, 107 и др.

15. Иордан, с. 117, 118.

16. Руденко С.И. Культура хуннов и ноинулинские курганы. М.; Л., 1962; Коновалов П.В. Хунну в Забайкалье. Улан-Удэ, 1976.

17. Иордан, с. 120.

18. Бернштам А.Н. Очерк истории гуннов, с. 180.

19. Bona J. Ein vierteljahrhundert völkerwanderungszeit — forschung in Ungarn (1945—1969). — AA. Budapest, 1971, XXIII; Kovrig J. Das awarenzeitliche Gräberfeld von Alattyan. Budapest, 1963; Cilinská Zlata. Slawisch-awarisches Graberfeld in Nové Zámky Bratislavae, 1966 и др.

20. Бернштам А.П. Очерк истории гуннов, с. 182.

21. Гумилев Л.Н. Древние тюрки. М., 1967, с. 201—204.

22. Артамонов М.И. История хазар. Л., 1962, с. 162.

23. Златарски В. История на Българската държава през средните векове. София, 1970, с. 130—177; Артамонов М.И. История хазар, с. 163 и сл.

24. Чичуров И.С. Экскурс Феофана о протоболгарах. — В кн.: Древнейшие государства на территории СССР. М., 1976, с. 65—81.

25. Артамонов М.И. История хазар, с. 166—167.

26. Чичуров И.С. Экскурс..., с. 66.

27. Плетнева С.А. Древние болгары. — В кн.: Плиска — Преслав. София, 1981.

28. Въжарова Живка П. Славяни и пробългари по данни на некрополите от VI—XI вв. на территорията на България. София, 1976, с. 416—422.

29. Магомедов М.Г. Хазарские поселения в Дагестане. — СА, 1975, № 2; Он же. Древние политические центры Хазарии. — СА, 1975, 3; Он же. Костяные накладки седла из верхнечирюртовского могильника. — СА, 1975, № 1.

30. Кондукторова Т.С. Антропологическая характеристика Верхнечирюртовского могильника. — В кн.: Материалы по археологии Дагестана. Махачкала, 1978, т. III.

31. Гадло А.В. Этническая история Северного Кавказа IV—X вв. Л., 1979, с. 52 и сл.

32. Магомедов М.Г. Древние политические центры Хазарии. — СА, 1975, № 3.

33. Плетнева С.А. От кочевий к городам. М., 1967, с. 69.

34. Коковцов П.К. Еврейско-хазарская переписка в X в. Л., 1932, с. 102.

35. Артамонов М.И. История хазар, с. 114—115.

36. Плетнева С.А. От кочевий к городам, с. 13—72, 144—190.

37. Красильников К.И. Возникновение оседлости у праболгар Среднедонечья. — СА, 1981, № 4.

38. Плетнева С.А. От кочевий к городам, с. 129—134; Потапенко А.И. Старожил земли русской. Ростов-на-Дону, 1976, с. 27—30.

39. Плетнева С.А. От кочевий к городам, с. 103—108.

40. Там же, с. 108—110. В настоящее время на нижней Волге обнаружены остатки кратковременных поселений, в подъемном материале которых преобладающим типом керамики были лепные грубые котлы с внутренними ушками (разведки В.Д. Белецкого) (Плетнева С.А. Керамика Саркела — Белой Вежи. — МИА, 1959, № 75.).

41. Отдельные звенья цепей и целые цепи с крючьями неоднократно находили на поселениях и в погребальных комплексах кочевников VII—VIII вв. в европейских степях (см., например: Кухаренко Ю.В. О некоторых археологических открытиях на Харьковщине. — КСИИМК, 1951, вып. XII; Плетнева С.А. От кочевий к городам, с. 149).

42. Голубовский П.В. Печенеги, торки и половцы до нашествия татар. — Университетские известия. Киев, 1883, № 1; Расовский Д.А. Половцы. — Sem. Kond. Praga, 1935, VII; 1936, VIII; 1937, IX; 1938, X; Плетнева С.А. Печенеги, торки и половцы в южнорусских степях. — МИА, 1958, № 62; Федоров-Давыдов Г.А. Кочевники Восточной Европы...; Плетнева С.А. Половецкая земля. — В кн.: Древнерусские княжества X—XIII вв. М., 1975.

43. ПСРЛ. М., 1962, т. II, с. 215—216.

44. Плетнева С.А. Половецкие каменные изваяния. — САИ, 1974, Е4—2.

45. Швецов М.Л. Половецкие святилища. — СА, 1979, № 1.

46. Плетнева С.А. Половецкие каменные изваяния. — САИ, 1973, Е1—19.

47. ПСРЛ, т. II, с. 255.

48. Там же, с. 256.

49. Рыбаков В.А. Геродотова Скифия. М., 1979, с. 52.

50. Кудряшов К.В. Половецкая степь. М., 1948, с. 91—94.

51. Древнетюркский словарь. Л., 1969, с. 80.

52. ПСРЛ, т. II, с. 284.

53. Археологам до сих пор не удалось обнаружить достоверные следы этих городков. Очевидно, слой на них был очень тонким, а укрепления — деревянный частокол, естественно, полностью исчезли задолго до XX в. О местоположении их высказывались многочисленные и противоречивые суждения (см.: Плетнева С.А. Половецкая земля, с. 270—271).

54. Федоров-Давыдов Г.А. Кочевники Восточной Европы..., с. 78—84.

55. Артамонов М.И. Саркел — Белая Вежа. — МИА, 1958, № 62, с. 82—84.

56. Плетнева С.А. Половецкие каменные изваяния, с. 13—25.

57. Там же, с. 63—70.

58. ПСРЛ, т. II, с. 740.

59. Федоров-Давыдов Г.А. Кочевники Восточной Европы..., с. 235 и сл.; Он же. Общественный строй Золотой Орды. М., 1973, с. 35 и сл.

60. Вуич Л.Г. Черепа из кочевнического могильника возле Саркела — Белой Вежи. — МИА, 1968; № 109, с. 282—294; Гинзбург В.В. Антропологический состав Саркела — Белой Вежи. — Там же, с. 277—281.

61. Плетнева С.А. Печенеги, торки и половцы..., с. 153—186.

62. Бартольд В.В. Кипчаки. — Сочинения. М., 1968, т. V; Он же. Новый труд о половцах: W. Bang, J. Marqnart. Osttürkische Dialektstudien. Berlin, 1914. — Там же; Пономарев Д.И. Куман-половцы. — ВДИ, 1940, № 3/4.

63. Баскаков Н.А. Тюркские языки. М., 1960, с. 102 и сл.

64. Потанин Г.Н. Восточные мотивы в средневековом европейском эпосе. М., 1899; Пархоменко В.А. Следы половецкого эпоса в летописях. — Проблемы источниковедения, 1940, № 3; Липец Р.С. Отражение этнокультурных связей Киевской Руси в сказаниях о Святославе Игоревиче (X в.). — В кн.: Этническая история и фольклор. М., 1977.

65. Плетнева С.А. Половецкие каменные изваяния, с. 52.

66. Спицин А.А. Расселение древнерусских племен по археологическим данным. — ЖМНП, 1899, кн. VIII; Третьяков П.П. Восточнославянские племена. М., 1953, с. 217—260.

67. Арциховский А.В. Курганы вятичей. — РАНИОН. М., 1930.

68. Журнал раскопок Н.Е. Бранденбурга, 1888—1903 гг. СПб., 1908.

69. Плетнева С.А. Древности Черных Клобуков. — САИ, 1973, вып. Е1—19, с. 20—23.

70. Там же, с. 24—28.

71. ПСРЛ, т. II, с. 533.

72. Интересно, например, что наименование «печенеги» произошло, по мнению некоторых ученых, от собственного тюркского имени Бёчё (Gombocz Z. Über den Volksnamen besenyö. — Túran. Budapest, 1918, IV).

73. Плетнева С.А. Древности Черных Клобуков, таблицы 1—47.

74. Рыбаков Б.А. Торческ — город Черных Клобуков. — АО 1966 г. М., 1967.

75. Бичурин Н.Я. Собрание сведений о народах, обитавших в Средней Азии в древние времена. М.; Л., 1950, т. I, с. 40.

76. Там же, с. 142—145.

77. Там же, с. 221.

78. Гумилев Л.Н. Древние тюрки.

79. Бичурин Н.Я. Собрание сведений..., с. 229—230.

80. Киселев С.В. Древняя история Южной Сибири. — МИА, 1049, № 9, с. 273—314; Евтюхова Л.А. Каменные изваяния Южной Сибири и Монголии. — МИА, 1952, № 24, с. 72—120; Грач А.Д. Древнетюркские изваяния Тувы. М., 1961; Кызласов Л.Р. История Тувы в средние века. М., 1969, с. 18—55; Он же. Древняя Тува. М., 1979, с. 121—144.

81. Малое С.Е. Памятники древнетюркской письменности. М.; Л., 1951; Кляшторный С.Г. Древнетюркская письменность и культура народов Центральной Азии. — В кн.: Тюркологический сборник. Л., 1972.

82. Бичурин Н.Я. Собрание сведений..., с. 230.

83. Гумилев Л.Н. Древние тюрки, с. 42—52.

84. Кумеков В.Е. Государство кимаков IX—XI вв. по арабским источникам. Алма-Ата, 1972, с. 35—45.

85. Арсланова Ф.Х. Погребения тюркского времени в Восточном Казахстане. — В кн.: Культура древних скотоводов и земледельцев Казахстана. Алма-Ата, 1969; Она же. Памятники Павлодарского Прииртышья (VII—XII вв). — В кн.: Новое в археологии Казахстана. Алма-Ата, 1968; Шер Я.А. Каменные изваяния Семиречья. М.; Л., 1966; Чариков А.А. О локальных особенностях каменных изваяний Прииртышья. — СА, 1979, № 2.

86. Федоров-Давыдов Г.А. Общественный строй Золотой Орды. М., 1973, с. 75 и сл.

87. Пигулевская Н.В. Арабы у границ Византии и Ирана в II—VI вв. М.; Л., 1964, с. 251.

88. Гордлевский В.А. Государство Сельджукидов Малой Азии. — Избранные сочинения. М., 1960, т. 1.

89. Аверкиева Ю.П. Индейское кочевое общество XVIII—XIX вв. М., 1970, с. 36—45.

90. Гумилев Л.Н. Древние тюрки, с. 11.

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница