Рекомендуем

Ищите ресторан для свадьбы? Стражек - рестораны юао для свадьбы, подробности на сайте.

Поиск



Счетчики






Яндекс.Метрика





Глава восьмая

в которой Святослав сражается с ромеями, терпит поражение, после чего теряет сначала Болгарию, а затем — голову

Самым уязвимым местом на пути в Болгарию Цимисхий считал Гемы (Балканские горы). Когда-то император Никифор I, собрав огромную армию, вторгся во владения болгар — тогда еще кочевников, расселившихся среди покоренных ими балканских славян. Хан болгар Крум молил Никифора о мире, но император, желая посчитаться за нападения предыдущих лет, разорил Плиску (тогдашнюю столицу Болгарии) и, уничтожая на своем пути все живое, прошел по землям болгар и славян. А дальше Никифор попал в ловушку, расставленную болгарами, которые то ли заперли войско ромеев с двух сторон в одном из горных ущелий, то ли прижали людей Никифора к горам, перекрыв проход через них... В общем, произошла катастрофа, императорская армия была поголовно истреблена, погиб даже император. Мертвому василевсу отрезали голову, и она еще долго торчала на палке, привлекая приходивших поглазеть на нее варваров. Потом, говорят, Крум приказал эту голову высушить и очистить, а череп обложить серебром. Он служил хану чашей, из которой тот пил сам и заставлял пить вождей покоренных славянских племен.

С тех пор прошло много лет (описываемый эпизод относится к 811 году), изменились болгары, они давно смешались с местными славянами, приняли крещение. Но клисуры (горные проходы), через которые теперь лежал путь императорской армии к новой столице болгар Великому Преславу, оставались по-прежнему опасными для неприятельского войска. Цимисхий знал, что сопротивление русов будет отчаянным. Он и сам не оставлял им выбора, направив огненосные корабли через Босфор вдоль западного побережья Понта к устью Истра (Дуная). Триста галей (так назывались быстроходные суда, использовавшиеся для разведки) и монерий (суда с одним рядом весел) должны были запереть русов в Болгарии и не дать им ускользнуть от ромеев. Речь могла идти только о поголовном их истреблении. Уж больно эти варвары разозлили императора своими нападениями на Фракию и Македонию. Не собираясь церемониться с ними сам, Цимисхий не ждал и от русов иного отношения к себе. И потому его очень волновали вопросы: занял ли неприятель проходы через горы? соорудил ли изгороди и валы для заграждения в наиболее опасных и узких местах? ждет ли ромеев там засада? Вскоре лазутчики принесли радостную весть — горные тропы не охраняются! Это известие вызвало у ромейских военачальников недоумение, смешанное с недоверием; подозревали ловушку. Император объяснял произошедшее тем, что была Страстная неделя, до Пасхи (16 апреля 971 года) оставалось несколько дней, и «скифы» решили, будто в преддверии великого праздника ромеи не начнут войну. Цимисхию казалось разумным пройти через горы как можно быстрее, пока враг не успел опомниться1. Это предложение император вынес на утверждение военного совета, но присутствующие отреагировали сдержанно. И тогда василевс вызвался сам возглавить первый отряд, который пойдет через горы. Сначала в балканские теснины вступили «бессмертные» — отряд всадников, одетых в броню, учрежденный императором незадолго до начала кампании. Сюда брали наиболее отчаянных рубак, это была гвардия, неотступно находившаяся при Иоанне. За императором и его гвардейцами в ущелья втянулся отряд отборных пехотинцев и наконец отряд легких всадников. Скилица определяет численность авангарда примерно в девять тысяч человек (из них пять тысяч пеших и четыре тысячи конных). В изложении Льва Диакона, императора сопровождали 15 тысяч пехотинцев и 13 тысяч всадников. Возможно, в данном случае Скилица при определении численности византийской армии более точен (чего не скажешь, когда он начинает подсчитывать общую численность русов и особенно их потери), а цифры, указанные Львом, можно принять за численность всего войска, выступившего в Болгарию. Впрочем, в точности ничего утверждать нельзя. Вслед за отборными храбрецами в клисуры вступила основная часть армии, протащились обоз, осадные и другие машины. Наконец опасный участок пути был пройден. Византийская армия укрепилась на холме близ реки Тичи.

Когда наступил следующий день, передовые части византийского войска двинулись в направлении Великого Преслава. Близ города ромеи обнаружили уже ожидавших их появления «скифов»2. Между ними произошло сражение, исход которого был какое-то время неопределенным. Видя упорство неприятеля, Цимисхий ввел в бой «бессмертных». Тяжелая конница, выставив вперед копья, понеслась на врага и быстро опрокинула русов, сражавшихся в пешем строю. Те устремились в Преслав. Видя происходящее, русы, остававшиеся в болгарской столице, схватив оружие, кинулись выручать своих. Желающих помочь оказалось весьма много, но сделать они уже ничего не смогли. Византийская конница успела подойти к городу и отрезала бегущих от ворот. В результате ромеи начали истреблять и тех, кто спешил на выручку своим, и тех, кто пытался укрыться за стенами Преслава. Все пространство близ города покрылось телами убитых. И тогда командовавший русами Сфенкел (так его называет Лев Диакон; Скилица же передает имя русского предводителя как «Сфангел»), наблюдавший со стен города за происходящим, видимо, посчитал оставшихся за стенами столицы обреченными и, опасаясь того, что ромеи ворвутся в Преслав, закрыл ворота города. Защитникам Преслава оставалось лишь поражать близко подошедших к нему ромеев камнями и стрелами. Лев Диакон считает, что в этот день победители убили 8500 человек, однако Скилица приводит эту же цифру как число «скифов», вообще сражавшихся в тот день с ромеями. Но и он считает, что мало кому из бежавших в панике с поля боя удалось спастись. Ромеи захватили и много пленных.

Сфенкел, принявший столь жесткое решение, был одним из главных предводителей русов, явившихся в Болгарию (византийские источники ставят его по значению то на второе, то на третье место после Святослава). Но кроме него в Преславе находился еще один человек, которого также можно считать одним из главных действующих лиц в происходивших на Балканах событиях. Это был Калокир, тот самый посол императора Никифора Фоки, со встречи которого со Святославом и завертелась вся эта кровавая карусель событий. Чем занимался в Преславе херсонит, мы не знаем. Неясно и почему он пребывал здесь, а не со Святославом, который с основными русскими силами оставался в Добрудже, сделав Доростол центром своих владений. Возможно, близость Преслава к византийской границе позволяла Калокиру получать более полную информацию о том, что происходит в империи, и плести какие-то интриги. В отличие от русов, связанных отношениями товарищества, и от болгар, уже неспособных решать свою судьбу самостоятельно (независимо от того, сочувствовали они русам или нет), Калокир был свободен, в том числе и от «предрассудков», вроде тех, что связывали «варваров». Нападение Византии на Болгарию было событием экстраординарным, и по тому, как вело себя войско ромеев, подступившее к Преславу, Калокир понял, что командует ромеями лично василевс. Было ясно: появление здесь Иоанна Цимисхия не предвещает ничего хорошего ни Преславу, ни болгарам, ни русам, ни тем более самому Калокиру. И поэтому в ночь после первого боя русов и ромеев Калокир бежал из Преслава в Доростол, к Святославу. Узнав о нападении византийской армии, князь был поражен, но постарался приободрить тех, кто находился при нем, все еще считая положение не совсем безнадежным.

Между тем Иоанн Цимисхий изучил стоявшую перед ним крепость и составил план ее захвата. Сравнительно с Константинополем Преслав не показался императору ромеев великим городом (его площадь составляла 3,5 квадратного километра)3. Линия внешних каменных стен болгарской столицы была изломанной — с севера они составляли прямую, с востока шли вдоль берега реки Тичи, повторяя прибрежную полосу, а с южной и западной сторон стена огибала большой холм, расположенный около города. Толщина стены достигала трех метров при высоте более десяти. Воины на платформе стен были защищены от стрел неприятеля высоким парапетом с зубцами, между которыми имелись широкие бойницы. По углам и по фронту стен возвышались, соответственно, круглые и прямоугольные башни. Башни высотой около 14 метров были надстроены и над всеми наглухо закрытыми городскими воротами (ширина прохода в них составляла 3,5—4 метра) — один этаж над входом в крепость, а над ним — площадка, где также помещались бойцы, защищенные парапетом с зубцами. Вокруг крепости, расположенной на неровной местности, не был возведен вал — судя по всему, Симеон Великий, отстроивший Преслав и сделавший его столицей своего царства, надеялся прежде всего на стены. Северная стена выглядела наиболее укрепленной. Ее выстроили позднее, сложив, как водится, с внешней и внутренней стороны из обтесанного известняка, засыпав пространство между ними необработанным камнем и залив раствором. Башен здесь также было больше, чем на других стенах. Наиболее уязвимой Цимисхию показалась южная сторона. Император знал, что внутри крепости находится и дополнительное укрепление — цитадель, возведенная в центре города вокруг царского дворца. Но она не особенно его смущала; главное было ворваться в Преслав, а дальше уж, как говорится, «действовать по обстановке».

На следующий день (это было 13 апреля, Великий четверг) к городу подошли основные силы византийской армии, взявшие Преслав в кольцо. Прибыли осадные машины, и начался штурм крепости. Сначала осажденным предложили сдаться добровольно. Получив отказ, ромеи принялись осыпать Преслав тучами стрел и камней, используя камнеметные орудия и не давая защитникам города не то что выглянуть из-за стен, но даже находиться на самих стенах. Обороняющиеся со своей стороны бросали в наступающих камни, поражали их стрелами. Наконец обстрел города из орудий прекратился. Последовал приказ идти на приступ. Глазам василевса, наблюдавшего с холма близ крепости за ходом сражения, открылось привычное для военного человека зрелище — толпы ромеев, подобно водам, хлынули к Преславу. Лучники продолжали осыпать город стрелами, стараясь парализовать сопротивление находящихся на стенах «скифов». Вскоре ромеи придвинули к стенам лестницы и полезли наверх. Какое-то время никому не удавалось подняться на стену. Наконец некий молодой человек, держа в правой руке меч, а в левой щит, которым он прикрывал голову от сыпавшихся на него сверху ударов, достиг гребня стены. Перед ним появился неприятельский воин, попытавшийся копьем столкнуть храбреца вниз, но одно неверное движение — и изловчившийся ромей снес мечом «скифу» голову, а в следующее мгновение уже стоял на стене. Теперь, чтобы уцелеть, ему приходилось поворачиваться еще быстрее. Отчаянно размахивая мечом, он старался отбиться от наседавших на него со всех сторон «скифов» и дать возможность взойти на стену своим товарищам. Через мгновение рядом с ним оказался уже второй боец, затем — третий и т. д. Воодушевленные первым успехом ромеи усилили натиск, и вскоре почти повсеместно там, где были приставлены лестницы, появились свои герои — первые, вторые, третьи... Перевес сил явно начал клониться на сторону штурмующих. И тогда обороняющиеся стали покидать стены. Понимая, что внешнюю линию укреплений Преслава им уже не удержать, они старались укрыться в цитадели. Между тем ворвавшиеся в город ромеи пробились к воротам в юго-восточном углу крепости и, открыв их, впустили в Преслав всю армию. Болгары и русы, не успевшие к тому времени покинуть стены, были перебиты. Бой продолжался теперь на городских улицах. Это была уже агония — ромеи убивали мужчин, хватали женщин и детей, врывались в дома и церкви. От простых воинов не отставали командиры. Особенно прославился разграблением храмов упоминавшийся выше магистр Иоанн Куркуас (Младший), который, не смущаясь, обращал в свою собственность и церковную утварь, и священные сосуды... Резня шла страшная. Тогда-то к Цимисхию и привели Бориса II, схваченного в городе вместе с семьей и опознанного по имеющимся на нем знакам царской власти. Император Иоанн встретил пленника со всем возможным в тех условиях радушием, называл его «владыкой болгар», объяснял, что ромеи прибыли в Болгарию лишь для того, чтобы принести свободу его народу, настрадавшемуся от тирании русов. Борису обещали после войны освободить всех болгарских пленников и никого не продавать в рабство. Царю оставалось только делать вид, будто он не замечает, что его больше не называют «василевсом», как было установлено еще договором 927 года, и верит всему сказанному4. И еще с болью в сердце взирать на страшные сцены насилия и опустошения, которые происходили в городе, отстроенном стараниями его отца и деда. Борис сам был таким же пленником, как и жители его столицы, у них только менялся хозяин.

Сопротивление казалось сломленным. Победители, разом ставшие грабителями, подошли к царскому дворцу, захват которого сулил им огромные богатства. Дворец окружала стена (толщиной чуть более двух метров и высотой не уступавшая внешней стене города), но она никого не остановила — одни из ворот оказались открытыми. Новые хозяева города, не задумываясь, вбежали внутрь. И тут их ждал сюрприз — более семи тысяч русов и болгар под предводительством Сфенкела укрылись в цитадели и теперь напали на них и в мгновение ока перекололи до полутораста человек — всех, кто первым оказался во внутреннем пространстве дворца. «Скифы» пресекли и последующие попытки ромеев захватить цитадель. Узнав о произошедшем, император лично, в сопровождении «бессмертных», прибыл ко дворцу. Попытка гвардейцев сломить сопротивление засевших внутри людей Сфенкела также не имела успеха — проем ворот был слишком узок, входить в него разом могло только небольшое количество воинов, и их тут же поражали русы и болгары.

Отчаянное сопротивление болгар византийские хронисты позднее объясняли их ненавистью к ромеям, в которых болгары видели виновников нападения русов. Учитывая, что местом действия был царский дворец, где вполне могли укрываться придворные Бориса II и его охрана (во дворце хранилась казна болгарских царей, кстати, нетронутая русами), а также прочие представители элиты гибнущего Болгарского царства, такое объяснение выглядит вполне правдоподобным — во дворце умели разбираться в тонкостях дипломатии. Наверное, часть живших в столице болгар также была не прочь сообща с русами защитить свой город от ромеев, а их царь, как мы помним, даже заключил со Святославом союз. Но в последующем, когда византийская армия двинулась вглубь болгарской территории, менее искушенные в политике болгары заняли положение наблюдателей, не видя большой разницы между русами и ромеями. И те и другие были завоевателями. Кроме того, и Борис II теперь сопровождал «освободительные» войска Иоанна Цимисхия.

Но вернемся к преславскому дворцу. Император быстро понял бессмысленность попыток ворваться в цитадель через ворота. Вести же правильный приступ не было возможности по целому ряду причин. Во-первых, быстро подтащить осадные машины по улицам города к холму, на котором стоял дворец, было немыслимо. Во-вторых, войско ромеев рассыпалось по территории города, и для того чтобы собрать его для штурма цитадели, также требовалось время. А между тем, учитывая численность неприятеля, засевшего во дворце, и то, что там собрались наиболее отчаянные и опытные головорезы, готовые на все, тянуть было нельзя. И тогда Цимисхий приказал поджечь дворец болгарских царей. Ромеи принялись бросать через стены огонь, и вскоре внутри разгорелся пожар5. Не желая сгореть заживо, Сфенкел повел своих людей на прорыв. Когда обгоревшие, наполовину задохнувшиеся от дыма «скифы» вышли за ворота цитадели, их окружил большой отряд ромеев под предводительством знаменитого Варды Склира. Начался неравный бой. Упорство, с которым сопротивлялись обреченные русы и болгары, поразило даже видавшего виды византийского военачальника. И все-таки большинство последних защитников болгарской столицы были убиты. Лишь небольшой группе самых отважных во главе со Сфенкелом удалось пробиться за стены города и позднее добраться до Святослава.

Цимисхий мог быть доволен — Великий Преслав взяли всего за два дня. В разграбленном городе император отпраздновал Пасху. Вероятно, там же находился и Борис II, продолжавший разыгрывать роль «болгарского владыки». В городе начали восстанавливать сильно пострадавшую при штурме стену, тушить периодически вспыхивающие пожары, грабежи прекратились, но после всего произошедшего это был уже совсем другой город. Он даже получил новое имя — Иоаннополь, в честь своего покорителя. Великий Преслав — столица Болгарского царства — исчез. Собственно, как и сама Болгария. Уже завоеванные болгарские земли были включены во Фракию — византийскую фему. Препятствием на пути к дальнейшим завоеваниям оставались только русы. Лев Диакон сообщает, что император, «отобрав несколько пленных тавро-скифов», послал их «к Сфендославу (Святославу. — А.К.) с сообщением о взятии города и гибели соратников. Он поручил им также передать Сфендославу, чтобы тот без промедления выбрал одно из двух: либо сложить оружие, сдаться победителям и, испросив прощение за свою дерзость, сейчас же удалиться из страны мисян (болгар. — А.К.), либо, если он этого не желает сделать и склоняется к врожденному своеволию, защищаться всеми силами от идущего на него ромейского войска»6. Это посольство, если его, конечно, не выдумал византийский историк, было всего лишь представлением, частью пасхальных торжеств, способом продемонстрировать миролюбие и одновременно неустрашимость императора. Цимисхий вовсе не собирался давать Святославу время на размышление или сборы. Оставив в Иоаннополе сильный гарнизон, он уже в первый день Светлой седмицы выступил в поход по направлению к Доростолу.

После захвата ромеями Преслава и «присоединения» к армии победителей Бориса II отношение болгар к русам резко изменилось. Недавно лояльные им «мисяне» начали изъявлять покорность своим новым хозяевам. Впрочем, внешне это выглядело как проявление преданности собственному монарху. Города на пути византийской армии открывали Цимисхию ворота. Так поступили Плиска (мощная крепость, старая болгарская столица), Диния и многие другие. Местные скотоводы и виноградари не проявляли никакой враждебности. Конечно, эксцессов избежать не удалось — какие-то поселения были отданы Цимисхием на разграбление своим воинам — надо же было их поощрить, несмотря даже на миролюбие болгар. Да и некоторые византийские военачальники, вроде того же Иоанна Куркуаса, не могли обойтись без мародерства.

Попадавшиеся по пути отряды русов — в основном это были собравшиеся вместе группы со своими предводителями, ранее по отдельности промышлявшие в Болгарии и не успевшие уйти к Святославу, — легко истреблялись воинами Цимисхия. Правда, однажды разведка ромеев обнаружила значительное скопление неприятеля численностью в несколько тысяч. (Скилица пишет о семи тысячах. Это вообще любимое число хронистов — столько же людей укрывалось, например, вместе со Сфенкелом в преславском дворце.) По приказу императора их атаковали, многие сразу были ранены и убиты. Остальные разбежались и попрятались по лесам. Если учесть, что их рассеяли всего 300 ромеев, становится ясно, что эти «пугливые» русы представляли собой толпу измученных беглецов, пробиравшихся в Доростол.

На подходе же к этому городу русы (судя по всему, немногочисленная группа) устроили засаду и напали на передовой отряд ромеев. Убив какое-то количество врагов, нападавшие укрылись в лесу. Взбешенный Цимисхий, увидев трупы своих людей, разбросанные вдоль дороги, приказал найти «партизан». Тщательно обыскав кусты, воины схватили нескольких человек, которых тут же изрубили мечами телохранители императора. Но за исключением этих «дорожных происшествий», продвижение византийской армии к Доростолу было благополучным — весь путь от Преслава до Доростола занял всего неделю. Можно сказать, что покорение Болгарии было осуществлено стремительно.

Во всей этой истории кажется непонятным поведение Святослава. До самого последнего момента он вел себя пассивно и дождался того, что ромеи сами пришли к нему. Эту странность историки объясняют каким-то мирным договором с ромеями, который заключили русы. Имея эту договоренность, князь якобы и не ждал нападения коварного Иоанна Цимисхия. Возникает вопрос: о каком договоре идет речь? С кем и когда его мог заключить Святослав? Маловероятно, чтобы это примирение произошло между ним и Цимисхием7. Напротив, византийские источники сообщают о неудаче русско-византийских переговоров и о непрекращающихся нападениях русов на Фракию и Македонию. Так на что же могли рассчитывать русы, не закрепившись в горах и оставив открытым путь в Болгарию? И даже когда ромеи вломились в Преслав, это не понудило Святослава к активным действиям. Он как будто чего-то ждал, каждый раз с изумлением получая новые известия об успешном продвижении ромеев. Не только захват болгарской столицы, но даже то, что византийские корабли блокировали устье Дуная, не заставило его действовать. Не вывели его из загадочной «спячки» и беглецы — сначала Калокир, затем Сфенкел со своими обгоревшими дружинниками, а позднее те русы, которых болгары и ромеи погнали из ранее занятых ими городов и которые начали отовсюду стекаться к своему вождю. Зная о приближении Цимисхия, Святослав ничего не предпринял для того, чтобы подготовить Доростол к обороне — вскоре мы увидим, что в городе не было сделано достаточных запасов провианта. Все это весьма странно для обычно стремительного князя. Лишь только когда в самом Доростоле началось брожение болгар и возникла опасность измены, Святослав наконец «пробудился». Схватив около трехсот наиболее родовитых и влиятельных доростольских болгар, заподозренных в заговоре, князь приказал отрубить им головы. Многих болгар, вероятно менее виновных, заключили в оковы. Стабилизировав тем самым ситуацию в городе, Святослав выступил навстречу ромеям и разбил лагерь в полудне пути от Доростола8. И вновь возникает вопрос: почему он не пошел дальше? Его как будто интересовал только этот город, за которым лежала область, зажатая между Дунаем и Черным морем, — Добруджа. Это была та самая область, за пределы которой люди Святослава не выходили, пока был жив Никифор Фока, область, которая по договоренности с этим императором отходила русам. Святослав считал ее своей, закрепленной за ним не только русско-византийским, но и, вероятно, русско-болгарским договором. Да, в 970 году русы покинули Добруджу, а затем начали военные действия и вне Болгарии! Да, на требование Цимисхия покинуть болгарские земли они ответили отказом! Но во Фракии и Македонии действовал не сам Святослав, а некий разноэтничный сброд, представленный со стороны русов неуправляемой вольницей. Напомню, что русское войско, высадившееся в Добрудже летом 968 года, вовсе не было сковано жесткой дисциплиной. В него изначально влилось много вполне самостоятельных, разноэтничных отрядов, возглавляемых своими князьями, воеводами и чаще всего абсолютно неконтролируемыми вожаками. Они, несомненно, признавали авторитет Святослава как верховного предводителя, в распоряжении которого к тому же был самый крупный отряд в русском воинстве. Но пребывание в течение нескольких лет в Болгарии ослабило эту связь, и многие предводители действовали сами по себе. Таким и был, наверное, вышеупомянутый Сфенкел, занимавший Преслав. Но сам-то Святослав, разорвав переговоры с Цимисхием, сидел в Добрудже и мог предполагать, что эта область, владение которой за ним давно закреплено, останется у него, даже если вся Болгария будет занята ромеями. Возможно, таким и был изначальный план Никифора Фоки. Горные проходы находились далеко от Доростола, и до них не было никакого дела ни Святославу, ни русским искателям приключений, постепенно разошедшимся по Восточной Болгарии, ни Сфенкелу, ни тем более Борису II, который с некоторого времени вообще оставался ко всему равнодушен. Надеясь на договоренности, достигнутые во время переговоров с послом Никифора Фоки Калокиром, Святослав только удивлялся успехам ромеев. Кстати, в нерушимость этого договора верил и сам Калокир. Недаром после появления византийской армии близ Преслава мятежный посол перебрался в Доростол, считая, что здесь он будет в безопасности. Договор с Никифором и «парализовал» Святослава на начальном этапе войны. Только когда стало ясно, что в Добрудже его тоже не оставят в покое, князь начал действовать.

И вот теперь русы ожидали ромеев недалеко от своей дунайской столицы. Битва, которая произошла 23 апреля 971 года между двумя враждебными армиями, имела решающее значение для всей последующей войны. Ромеи, как мы видели, уже побеждали русов в Болгарии, но то были не основные русские силы. И русам могло казаться, что успехи Цимисхия носят временный характер, вот встретится с ним Святослав и тогда...

Наконец они встретились. Русы стояли плотными рядами, сомкнув длинные щиты и выставив вперед копья. Это делало их строй похожим на стену. Иоанн Цимисхий выставил против них пехоту, расположив по ее краям тяжелую конницу (катафрактов). Позади пехотинцев находились лучники и пращники, в задачу которых входило стрелять без остановки. И Святослав, и Цимисхий постарались воодушевить своих людей речами. Русам их предводитель напомнил о том, что они непобедимы, впрочем, и сами русы знали, что поражение обесславит их и приведет к неминуемой потере всех их владений на Дунае. Для них, сделавших войну образом жизни, неудача была страшнее смерти. А ополченцам-ромеям было сказано, что перед ними варвары, которых следует презирать, и потому проиграть им стыдно. Распалив пехотинцев и конников этими речами, император послал их на русские ряды. Раздался сигнал труб, и завязалась схватка. Обе стороны дрались одинаково яростно, не уступая в храбрости друг другу. Русы все время кричали так, что крик их напоминал ромеям рев. Первая атака византийцев слегка расстроила ряды русов, но они удержались на месте и затем перешли в контратаку. Бой шел с переменным успехом целый день, всю равнину сражающиеся усыпали телами павших с обеих сторон. Очевидцы потом рассказывали, что инициатива 12 раз переходила от русов к ромеям и наоборот. Уже ближе к закату воинам Цимисхия удалось потеснить левое крыло неприятеля. Теперь главным для ромеев было не дать русам перестроиться и прийти на помощь своим. Раздался новый сигнал труб, и в бой была введена конница — резерв императора. На русов двинули даже «бессмертных», сам Иоанн Цимисхий поскакал за ними с развернутыми императорскими знаменами, потрясая копьем и побуждая воинов боевым кличем. Ответный радостный крик раздался среди сдержанных дотоле ромеев. Русы не выдержали натиска конников и побежали. Их преследовали, убивали и брали в плен. Впрочем, и византийская армия была утомлена сражением. Настало время устраивать победные пиры и раздавать награды. Большинство воинов Святослава во главе со своим предводителем благополучно вернулись в Доростол. Исход войны был предрешен.

* * *

Ныне Силистра — небольшой болгарский город на границе с Румынией с населением чуть более сорока тысяч человек и с весьма древней историей. Теперешнее название город получил, находясь уже под властью Турции. А основавшие его римляне назвали свою колонию «Дуросторум» («прочная крепость»), Занявшие позднее эти земли славяне переделали его в «Драстар». Во времена описываемого в этой книге конфликта на Балканах старое римское название, преобразованное ромеями в «Доростол» (или «Дористол»), даже в Византии было почти вытеснено славянизированным «Дристра». Несмотря на это, в русской исторической науке принято называть город Доростолом, сохраняя именно это, классическое, название бывшей римской колонии. За свою почти двухтысячелетнюю историю город пережил множество войн и потрясений, входил в состав разных государств. Во второй половине X века, когда им владели русы (кстати, называвшие свое владение «Деревестр», или «Дерестр»), это по-прежнему была мощная крепость — с высокими башнями и крепкими воротами. Толщиной стены превосходили даже преславские, достигая почти пяти метров. Течение Дуная в этом месте делало изгиб. Местность была неровная и покрытая густым лесом. На речном мысе правого берега реки и возвышался город.

Цимисхий, изучив полученную от лазутчиков информацию о состоянии укреплений города, о количестве его защитников, об имеющихся у них запасах продовольствия, принял решение отказаться от штурма и брать Доростол измором. Лев Диакон сообщает, что в крепости под командованием Святослава находилось около шестидесяти тысяч человек, забывая, что этой цифрой он ранее уже обозначал общую численность «тавро-скифов», отправившихся со Святославом в поход на Болгарию9. За прошедшие годы в условиях боев, которые все это время вели русы, их число должно было поубавиться. Поднепровье вряд ли посылало Святославу подкрепления (киевляне, как мы помним, были недовольны его далекими походами, да и значительное русское войско продолжало в это время пребывать на Нижнем Поволжье и Кавказе), а потому его единственным резервом оставались болгары, но на них теперь было мало надежды. Со всей Болгарии к Цимисхию продолжали являться послы от болгарских городов, умоляя о пощаде и принятии под власть империи. Кроме Доростола русы уже больше ничего не контролировали на Балканах. Скилица сообщает, что после поражения в битве 23 апреля Святослав, боясь мятежа в городе, приказал заковать в колодки и цепи «находившихся у него пленных болгар числом около двадцати тысяч»10. Как мы помним, еще во время наступления ромеев на Доростол Святослав засадил в тюрьму каких-то болгар. Поскольку речь у Скилицы идет об уже «пленных» болгарах, это могли быть те самые арестованные, которым теперь изменили режим содержания. Однако цифра в 20 тысяч вызывает сомнения. Напомню, что Лев Диакон такой же цифрой, явно преувеличенной, определяет численность болгар, посаженных на кол в Филиппополе. Для Доростола эта цифра кажется чрезмерной. Мы не знаем, было ли таким все население города в то время. Для сравнения, во время осады Силистры русскими войсками в 1773—1774 годах город обороняли 30 тысяч человек. Не вызывает сомнений, что после захвата города русами значительная часть его населения покинула Доростол. Уехал оттуда и болгарский патриарх, имевший здесь ранее резиденцию. (Останься он в городе, это, несомненно, получило бы отражение в источниках.) Уж не посадил ли в колодки Святослав всех жителей Доростола? Если ему так хотелось обезопасить себя от них, то не проще ли было выставить их из города? Так, например, поступили русы с населением Бердаа во время похода 943/44 года. И кормить никого не надо было! Или Святослав опасался, что болгары пополнят армию осаждающих? Но ромеи не стремились привлекать к войне с русами болгар. Несмотря на присутствие в армии Цимисхия Бориса II, никаких «болгарских частей» за все время похода по Болгарии не возникло. Очевидно, цифра в 20 тысяч попросту придумана. Думаю, что и не все болгары в Доростоле были настроены против русов. Но чересчур полагаться на них Святослав не собирался.

Хотя я и назвал численность русов, засевших, по Льву Диакону, в Доростоле, преувеличенной, все-таки речь должна идти о нескольких десятках тысяч. Это косвенно подтверждается, с одной стороны, примерными цифрами потерь русов за предшествующий период войны, а с другой — тем упорством, с которым в последующем они будут отстаивать город. Значительная численность обороняющихся была «плюсом» для них в случае непродолжительной осады и «минусом», если осада затягивалась. Большой гарнизон требует большого количества провианта, и русы скоро должны были начать испытывать его нехватку. Продумав все это и выбрав правильную тактику, Цимисхий приказал начать строительство лагеря.

Для этого нужно было найти открытое место, с одной стороны, находящееся на разумном удалении от Доростола, с другой — позволяющее обозревать окрестности и контролировать передвижения неприятеля. Для лагеря не годились нездоровые заболоченные и лесные участки. Наметив подходящий холм, император велел выкопать вокруг него ров глубиной более двух метров. Вынутую землю относили на прилегающую к лагерю сторону, так что в результате получился высокий вал. На вершине насыпи укрепили копья и повесили на них соединенные между собой щиты. В центре поставили императорскую палатку, рядом разместились военачальники, вокруг — «бессмертные», далее — простые воины. По краям лагеря стояли пехотинцы, за ними — всадники. В случае нападения неприятеля пехота принимала на себя первый удар, что давало коннице время приготовиться к бою. Подступы к лагерю были защищены еще и искусно спрятанными ямами-ловушками с деревянными кольями на дне, разложенными в нужных местах металлическими шариками с четырьмя остриями, одно из которых торчало вверх. Вокруг лагеря натянули сигнальные веревки с колокольчиками и расставили пикеты (первые начинались на расстоянии полета стрелы от холма, где расположились ромеи)11. Тщательность, с которой были проведены все эти работы, указывает на два важных обстоятельства: во-первых, Цимисхий опасался атаки русов, поскольку еще не имел над ними решающего перевеса в силах; во-вторых, ромеи собирались задержаться здесь надолго, иначе незачем было утомлять людей тяжелой работой. Никаких наступательных действий не предпринимали — император не хотел спугнуть врага слишком большой активностью. Его лагерь располагался перед Доростолом, а за городом нес свои воды Дунай, на берегу которого стояли ладьи русов, и им ничего не стоило, снявшись с якоря, уйти из крепости. Конечно, устье реки было закрыто, выйти в Черное море они не могли, но эта попытка осложнила бы ход войны, которая началась столь блестяще для ромеев. Василеве ждал скорого прихода к Доростолу страшных для русов огненосных судов. Их прибытие должно было запереть воинство Святослава в городе и превратить надежную крепость в смертельную ловушку.

Между тем ничего не подозревающий Святослав деятельно готовился к борьбе. Видя пассивность неприятеля, он принял это за проявление слабости и решил сам атаковать ромеев. Как-то вечером, когда в византийском лагере уже готовились ужинать, из восточных и западных ворот Доростола появились русы. Многих ромеев, до того видевших русов воюющими на кораблях или пешими, поразило, что часть из них была верхом. По приказу василевса восточные ворота караулил патрикий Петр, тот самый военачальник-скопец, пропавший из поля нашего зрения после первых боев во Фракии. Он вновь был в строю, более того, получил под свое командование фракийские и македонские части. Западные ворота стерег не менее грозный для русов Варда Склир, командовавший войсками, которые он привел с востока, после подавления мятежа Варды Фоки. Оба полководца, что называется, «не проспали» неприятеля. Видя, что «скифы» строятся в боевой порядок, ромеи напали на них. Русов прижали к крепостной стене, многих перебили, а остальные вернулись обратно в город. Святославу стало ясно, что его тщательно стерегут. Всю следующую ночь ромеи слышали из города какие-то завывания — это русы хо-решили своих убитых. Желая не дать неприятелю опомниться, император собрал все свои силы и вывел их на равнину перед Доростолом. Он надеялся вызвать русов на новое сражение, но обороняющиеся только стреляли со стен по приближающемуся врагу и, используя имеющиеся у них метательные машины, бросали в ромеев камни. Дальше дело не пошло. То ли Святослав, прикинув свои силы, не решился принять бой, то ли после бессонной ночи уставшие русы не были готовы к нему физически. Но и из города они не уплыли, чем обрадовали Цимисхия12.

Наконец томительное ожидание императора подошло к концу — вдали показались корабли византийского флота. Одни из них везли продовольствие в лагерь ромеев, и хотя грузовых судов было очень много, а русы начинали испытывать лишения, связанные с осадой, не количество подвозимого провианта вызвало у осажденных настоящее потрясение, а огромное число огненосных триер, подходивших к Доростолу. Русы вспоминали рассказы стариков, участвовавших в походе Игоря на Царьград, о том кошмаре, который начался, когда на русские корабли обрушился «греческий огонь». Желая оправдать свою тогдашнюю неудачу, рассказчики наверняка еще и преувеличивали эффект, который производило страшное оружие ромеев. Впрочем, страх не парализовал осажденных. Чтобы обезопасить свой флот, русы подвели ладьи к городской стене в том месте, где Дунай протекал к ней особенно близко. Святославу стало ясно, что время упущено и уплыть из города не удастся. Это, вероятно, и подтолкнуло русов еще на одну отчаянную попытку нанести ромеям поражение на суше. На другой день после прибытия византийского флота ворота Доростола опять открылись и из них вышло гораздо большее число русов, чем в прошлый раз. Возглавлял их знаменитый Сфенкел. Был уже поздний вечер, почти ночь, и на этот раз нападение «варваров» стало полной неожиданностью для византийцев. Русы получили временный перевес, но вскоре ромеи опомнились и начали брать верх. В ходе сражения был убит Сфенкел, своей отчаянной храбростью наводивший на врагов ужас. Но даже потеряв предводителя, русы продолжали атаковать ромеев в течение всей ночи и следующего дня до полудня. Лишь когда по приказу Цимисхия конница отрезала им путь для возвращения в город, среди русов началась паника и они стали разбегаться кто куда. Ромеи преследовали и рубили обезумевших людей. После того как бой закончился, победители вернулись в лагерь и предались пирам. В тот день они особенно чествовали некого Феодора Лалакона, всадника, удивившего всех своей «устрашающей отвагой и телесной мощью». Он бился с неприятелем железной булавой и убил ею «множество врагов». Более всего впечатляла сила его удара — она была столь велика, что «удар булавы расплющивал не только шлем, но и покрытую шлемом голову»13. Несомненно, свой «талант» византийский боец смог проявить особенно ярко в ходе преследования русов, пытавшихся спастись бегством.

Как явствует из византийских источников, далеко не все русы верили в успех затеянного сражения. Святослав вообще остался в городе, предоставив действовать Сфенкелу, который, очевидно, и настаивал на вылазке. Эта деталь очень интересна в плане характеристики отношений между предводителями русов. С гибелью Сфенкела активность русов заметно снизилась. Вместе с этим вожаком, когда-то предводителем самостоятельного отряда, русы как бы «выплеснули» из города тех, кто выступал за активные действия и становился, таким образом, в оппозицию к большинству, возглавляемому Святославом. Судя по всему, князь предпочитал выжидать, не особенно веря в возможность победы над ромеями. С одной стороны, это было разумно, с другой — по-прежнему бесперспективно. Но видя перед собой хорошо укрепленный лагерь Цимисхия, куда ежедневно поступали подкрепления из византийских провинций, Святослав, зажатый в стенах Доростола, вряд ли мог предложить что-нибудь другое. Нет, князь не бездействовал. Он приказал выкопать вокруг стен города глубокий ров, и Доростол теперь стал практически неприступным. Почти ежедневно происходили и вылазки русов, часто заканчивавшиеся для осажденных успешно.

Однако у Цимисхия был еще один союзник, подвизавшийся непосредственно в Доростоле. Это голод, действие которого русы испытывали с каждым днем всё сильнее. Осада шла уже два месяца, запасы окончательно истощились, в городе находилось много раненых, и настроение, царившее среди людей Святослава, нельзя было назвать приподнятым. И тогда — то ли 23-го, то ли 28 июня14 — русы решились на смелое предприятие. Выбрав темную ночь, когда разразилась страшная гроза с громом, молниями и сильным градом, Святослав лично вывел из города около двух тысяч человек и посадил их на ладьи. Они благополучно обошли флот ромеев (ни увидеть, ни даже услышать их из-за грозы было невозможно, да и командование флотом ромеев, видя, что «варвары» воюют только на суше, что называется, «расслабилось») и двинулись по реке за продовольствием. Можно представить себе изумление болгар, живших по течению Дуная, когда в их поселках вдруг вновь появились русы. Действовать необходимо было быстро, пока известие о произошедшем не дошло до ромеев. Спустя несколько дней, собрав зерновой хлеб, пшено и еще какие-то припасы, русы погрузились на суда и столь же незаметно двинулись к Доростолу. Ромеи так ничего бы и не заметили, если бы Святослав не узнал, что недалеко от берега пасутся лошади из войска византийцев, а рядом находятся обозные слуги, которые караулили коней, а заодно запасали дрова для своего лагеря. Высадившись на берег, русы бесшумно прошли через лес и напали на обозных. Практически вся обслуга была перебита, лишь кое-кому удалось спрятаться по кустам. В военном отношении эта акция не давала русам ничего, но ее дерзость позволяла напомнить Цимисхию о том, что от «проклятых скифов» все еще многого можно ожидать. Столь же успешно русы возвратились назад. Риск, которому себя подверг Святослав во время этой экспедиции, несомненно, поднял его авторитет среди соратников. Далеко не каждый из них отважился бы проплыть так близко от огненосных кораблей ромеев. Цимисхия же все произошедшее ввергло в страшный гнев. Он устроил разнос начальникам флота, грозил им смертью в случае, если что-то подобное повторится. Получив временное облегчение после доставки в город продовольствия, русы очень быстро ощутили на себе и негативные последствия этой акции. Ромеи перекопали все дороги, ведущие к Доростолу, везде выставили стражу, контроль за рекой был установлен такой, что из города на другой берег не могла без позволения осаждающих перелететь даже птица. И вскоре для измученных осадой русов и еще остававшихся в городе болгар настали по-настоящему «черные дни».

Цимисхий приказал подтащить к Доростолу осадные машины и беспрестанно метать за городскую стену камни. От них погибало много «скифов». Командование машинами было поручено магистру Иоанну Куркуасу, который уже упоминался в нашей книге то как военачальник, не сумевший из-за своей лени обеспечить безопасность Македонии от русов, то как мародер, грабивший болгарские церкви. И каждый раз ему все сходило с рук, ведь он приходился родственником самому Иоанну Цимисхию. Более всего магистра, конечно, привлекали пиры, которые устраивал в лагере василевс. О русах Куркуас думал, что, блокированные в городе, редко теперь показывавшиеся из-за своих стен и рва, они представляют собой не более чем мишени для камней, со свистом вылетающих из машин. Как-то утром бравый военачальник проснулся с привычной головной болью. Решив поправить здоровье, он выпил вина, отчего его опять начало клонить в сон. Превозмогая сонливость, магистр все же отправился к городским стенам, чтобы в очередной раз посмотреть, как выпущенные камни падают на Доростол. Каково же было его удивление и возмущение, когда он увидел «скифов», вышедших из города и устремившихся к камнеметам с явной целью их повредить. Не задумываясь ни секунды, он вскочил на коня и, увлекая своим примером сопровождавших его людей, понесся на «варваров». Те скоро заметили неуклюжего всадника. Более всего русам бросились в глаза его великолепное одеяние и вооружение, а также золото, которым щедро была украшена сбруя коня. Русам даже показалось, что к ним приближается сам василевс ромеев. Но вот конь оступился, попав в яму, и Куркуас упал на землю. Русы окружили его и изрубили на части своими топорами и мечами. Подоспевшие ромеи оттеснили русов от орудий, которые, в общем, не пострадали. Отрубленную же голову Куркуаса «скифы» унесли с собой в Доростол. Думая, что они убили самого императора, русы насадили голову магистра на копье и водрузили на стене так, чтобы она была видна осаждающим. Некоторое время в городе царило веселье; осажденным хотелось верить, что гибель василевса заставит греков убраться восвояси.

Между тем прошла середина июля, осада Доростола продолжалась уже почти три месяца, и в городе вновь начали строить планы нанесения удара по ромеям. На этот раз вылазку возглавил Икмор — человек огромного роста, имевший, подобно Сфенкелу, свою дружину15. Русы почитали его за второго после Святослава предводителя. Скилица сообщает, что Икмор «был уважаем всеми за одну доблесть, а не за знатность единокровных сородичей или в силу благорасположения» Святослава. Понять, что имел в виду хронист, непросто. Икмор мог иметь «знатных сородичей», даже быть князем, но пользоваться уважением прежде всего за свою доблесть. Но из этих слов можно сделать и другой вывод — о том, что, кроме доблести, Икмору похвастаться было нечем. И тогда перед нами вожак, которого вознесла до положения второго человека в балканской армии русов война и который привел с собой собранный им отряд воинов16. Увлекая за собой русов, Икмор крушил всех, кто оказывался на его пути. Казалось, равного ему в византийском воинстве не найдется. Приободрившиеся русы не отставали от своего предводителя. Так продолжалось до тех пор, пока к Икмору не устремился один из телохранителей Цимисхия — Анемас. Это был араб, сын и соправитель эмира Крита, за десять лет до этого вместе с отцом попавший в плен к ромеям и перешедший на службу к победителям. Подскакав к могучему русу, араб ловко увернулся от его удара и нанес ответный удар — к несчастью для Икмора, удачный. Опытный рубака отсек русскому вождю голову, правые плечо и руку. Увидев гибель своего предводителя, русы громко закричали, их ряды дрогнули, ромеи же, наоборот, воодушевились и усилили натиск. Вскоре русы начали отступать, а затем, закинув щиты за спину, побежали в Доростол. Ромеи вновь рубили убегающих, а их кони топтали «варваров». Наступившая ночь прекратила бойню и позволила уцелевшим пробраться в Доростол. И опять всю ночь со стороны города слышались завывания, там шли похороны убитых, чьи тела товарищи смогли вынести с поля боя17. Тела, оставшиеся лежать на земле, достались победителям. К удивлению тех, кто кинулся сдирать с мертвых «скифов» доспехи и собирать оружие, среди убитых в тот день защитников Доростола оказались женщины, переодетые в мужскую одежду. Кем они были — болгарками, примкнувшими к русам, или отчаянными русскими девами — былинными «поленицами», отправившимися в поход наравне с мужчинами, — сказать трудно.

В Доростоле давно уже воцарилось ощущение безнадежности происходящего. Поражение в последней битве только укрепило его. Нужно было принимать какое-то решение, но сделать это в одиночку Святослав не мог. Сбежавшееся со всей Болгарии в Доростол русское войско по-прежнему представляло собой объединение больших и малых отрядов и дружин. Большинство предводителей (князей и воевод), возглавлявших эти формирования при их отправке на Балканы в августе 968 года, погибли в ходе боев во Фракии, Македонии, в сражениях за Преслав и Доростол. Выше мы уже говорили о судьбе наиболее видных из них — Икмора, Сфенкела и еще нескольких, неизвестных по именам «знатных скифов», превосходивших «прочих воинов большим ростом и блеском доспехов». Несомненно, число убитых вожаков русов было гораздо больше. Но кое-кто оставался жив, и вот их-то Святослав созвал на совет, который состоялся после битвы — на рассвете следующего дня. «Одни высказали мнение, что следует поздней ночью погрузиться на корабли и попытаться тайком ускользнуть, потому что невозможно сражаться с покрытыми железными доспехами всадниками, потеряв лучших бойцов, которые были опорой войска и укрепляли мужество воинов. Другие возражали, утверждая, что нужно помириться с ромеями, взяв с них клятву, и сохранить таким путем оставшееся войско. Они говорили, что ведь нелегко будет скрыть бегство, потому что огненосные суда, стерегущие с обеих сторон проходы у берегов Истра (Дуная. — А.К.), немедленно сожгут все их корабли, как только они попытаются появиться на реке»18. Выслушав мнения всех, речь произнес Святослав, и его слово оказалось решающим. Согласно рассказу Льва Диакона, князь «глубоко вздохнул и воскликнул с горечью: "Погибла слава, которая шествовала вслед за войском росов, легко побеждавшим соседние народы и без кровопролития порабощавшим целые страны, если мы теперь позорно отступим перед ромеями. Итак, проникнемся мужеством, которое завещали нам предки, вспомним о том, что мощь росов до сих пор была несокрушимой, и будем ожесточенно сражаться за свою жизнь. Не пристало нам возвращаться на родину, спасаясь бегством; мы должны либо победить и остаться в живых, либо умереть со славой, совершив подвиги, достойные доблестных мужей!"»19.

Эта пафосная речь в духе героев классической древности, явно вложенная в уста русского князя любителем подобных сюжетов Львом Диаконом, удивительным образом напоминает речь, включенную в «Повесть временных лет», которую Святослав якобы произнес после вторичного покорения Переяславца, во время наступления на греков. (Помните: «Нам некуда уже деться», «не посрамим земли Русской» и т. д.) Высказывалось даже предположение, что помещенную в летописи речь следует связывать не с переяславецкой, как в летописи, а с доростольской битвой20, хотя ни о какой доростольской битве летописец даже не подозревал, впрочем, как и о самой героической обороне Доростола (но об этом позже). Можно, конечно, попытаться объяснить сходство тем, что в распоряжении русского книжника был некий иностранный источник (например, болгарский, как считал А.А. Шахматов). Но его существование сомнительно, учитывая то, насколько летописный рассказ о балканском походе Святослава в целом отличается от повествования византийских авторов. А можно согласиться с Н.И. Костомаровым, считавшим, что сходство это «вовсе не зависит от какого бы то ни было заимствования или исторического признака. Содержание этой речи до того банально, до того общеходячее, что в описаниях битв во всех частях земного шара можно встретить подобное»21. (Впрочем, в этих словах человека XIX века слышится раздражение в отношении летописной фразы, которой в нем «в детстве возбуждали патриотические чувства».) Достоверным же, по всей вероятности, является лишь то, что в ходе возникших споров Святослав, желавший продолжения войны с ромеями, остался в одиночестве, но ему все же удалось убедить своих товарищей решиться на еще одну битву с византийцами и либо победить врагов, либо умереть со славой.

На следующий день (21 июля) все русы, еще способные носить оружие, во главе со Святославом вышли из города. Лев Диакон говорит, что это произошло ближе «к заходу солнца», а Скилица считает, что битва началась на рассвете. Он же добавляет любопытную деталь: «Чтобы никому не было возможности спастись бегством в город, они заперли за собой ворота и бросились на ромеев»22. И в предыдущих сражениях с ромеями русы проявляли немалое мужество, но то, что они творили в тот день, не поддается никакому описанию. Был жаркий день, и византийцы в тяжелых доспехах начали поддаваться неукротимому натиску русов. Для того чтобы спасти положение, император лично примчался на помощь в сопровождении отряда «бессмертных». Пока он отвлекал на себя удар неприятеля, на поле боя удалось доставить мехи, наполненные вином и водой. Приободрившиеся ромеи с новыми силами начали наступать на русов, но — безуспешно. И это было странно, ведь преимущество было на их стороне. Наконец Цимисхий понял причину. Потеснив русов, его воины попали в тесное место (все вокруг было в холмах), отчего «скифы», уступавшие им по численности, выдерживали атаки. Стратигам было приказано начать притворное отступление, чтобы выманить «варваров» на равнину. Увидев бегство ромеев, русы радостно закричали и устремились за ними. Добравшись до условленного места, воины Цимисхия остановились и встретили догонявших их русов. Натолкнувшись на неожиданную стойкость греков, русы не только не смутились, но стали нападать на них с еще большим остервенением. Иллюзия успеха, которую создали своим отступлением ромеи, только распалила измученных доростольских сидельцев. Взаимное ожесточение сторон характеризует следующий эпизод сражения. Среди стратигов, командовавших отступлением византийской конницы, был некий Феодор из Мисфии. Конь под ним был убит, Феодора окружили русы, жаждавшие его смерти. Стараясь подняться, стратиг, человек богатырского телосложения, схватил кого-то из русов за пояс и, поворачивая его во все стороны, как щит, сумел защититься от ударов мечей и летящих в него копий. Тут подоспели воины-ромеи, и на несколько секунд, пока Феодор не оказался в безопасности, все пространство вокруг него превратилось в арену схватки между теми, кто во что бы то ни стало хотел его убить, и теми, кто хотел его спасти.

Цимисхий был крайне раздосадован и большими потерями, которые несло его войско, и тем, что исход сражения, несмотря на все усилия, оставался неясен. Скилица рассказывает даже, что император «задумал решить дело поединком. И вот он отправил к Свендославу (Святославу. — А.К.) посольство, предлагая ему единоборство и говоря, что надлежит решить дело смертью одного мужа, не убивая и не истощая силы народов; кто из них победит, тот и будет властелином всего. Но тот не принял вызова и добавил издевательские слова, что он, мол, лучше врага понимает свою пользу, а если император не желает более жить, то есть десятки тысяч других путей к смерти; пусть и изберет, какой захочет. Ответив столь надменно, он с усиленным рвением готовился к бою»23. Весь этот эпизод выглядит странно. Сложно представить и то, как к Святославу, яростно рубившемуся рядом с простыми воинами, пробирается византийский посол, и то, как князь посылает его с ответом к василевсу. А замечание хрониста о том, что, отправляя Цимисхию отказ, князь «готовился к бою», вообще относит весь эпизод ко времени до выхода русов из крепости и в этих условиях выглядит еще более неестественным.

Гораздо достовернее сообщение источника о другом решении императора — направить магистра Варду Склира, патрикиев Петра и Романа (последний приходился внуком императору Роману Лакапину) обойти неприятеля. Они должны были, отрезав «скифов» от Доростола, ударить им в спину. Маневр этот был выполнен успешно, но и он не привел к перелому в сражении. Среди тех, кто устремился на русов с тыла, был и сын критского эмира Анемас, незадолго перед тем убивший Икмора. Ему страстно хотелось прибавить к этому подвигу новый, еще более яркий, — расправиться с самим Святославом. Когда внезапно напавшие на русов ромеи ненадолго внесли дезорганизацию в их строй, отчаянный араб подлетел на коне к князю и ударил того мечом по голове. Святослав повалился наземь, он был оглушен, но остался жив. Удар араба, скользнув по шлему, лишь сломал князю ключицу. Кольчужная рубаха защитила его. Нападавшего вместе с его конем пронзило множество стрел, а затем упавшего Анемаса, все еще пытавшегося драться, изрубили окружившие его русы. Между тем они вновь начали теснить ромеев. И опять императору с копьем наперевес пришлось повести в бой гвардию. Увидев Цимисхия, его воины приободрились. В сражении наступал решительный момент. И тут случилось чудо. Сначала из-за спины наступавшего византийского войска задул сильный ветер, начался настоящий ураган, принесший с собой тучи пыли, забивавшей глаза русам. А затем пошел страшный ливень. Наступление русов остановилось, закрывавшиеся от песка воины стали легкой добычей для неприятеля. Потрясенные вмешательством свыше ромеи уверяли потом, что видели скакавшего впереди них всадника на белом коне. При его приближении русы якобы падали, как скошенная трава. Позднее многие «опознали» в чудесном помощнике Цимисхия святого Феодора Стратилата.

Если же обратиться к явлениям объяснимым, то можно признать, что наступление ромеев, совпавшее с началом урагана, опрокинуло русов. С тыла на них давил Варда Склир. Растерявшиеся русы оказались в окружении и побежали к городу. Прорываться сквозь ряды противника им не пришлось. Судя по всему, византийцы использовали широко известную в их военной теории идею «золотого моста». Суть ее сводилась к тому, что для разбитого неприятеля оставлялась возможность для спасения бегством. Понимание этого ослабляло сопротивление противника и создавало максимально благоприятные условия для его полного разгрома24. Как водится, ромеи гнали русов до самых городских стен, безжалостно рубя. Среди тех, кто сумел спастись, оказался и Святослав. Он был сильно изранен — кроме удара, который ему нанес Анемас, в князя попало несколько стрел, он потерял много крови и едва не попал в плен. От этого его спасло только наступление ночи.

Сражение закончилось ужасающим разгромом русского войска. Согласно Льву Диакону, «в этой битве полегло пятнадцать тысяч пятьсот скифов, на поле сражения подобрали двадцать тысяч щитов и очень много мечей»25. Известно, что византийские хронисты были склонны преувеличивать потери русов, но эта цифра, основанная на подсчете щитов и мечей, кажется вполне достоверной. Чуть ниже Лев Диакон пишет, что после заключения мира с греками Иоанн Цимисхий выделил русам хлеб — «по два медимна на каждого. Говорят, что из шестидесятитысячного войска русов хлеб получили только двадцать две тысячи человек, избежавшие смерти, а остальные тридцать восемь тысяч погибли от оружия ромеев»26. Последние цифры находят себе подтверждение в «Повести временных лет», где сказано, что на вопрос греков о численности его войска Святослав ответил: «Нас двадцать тысяч», но «десять тысяч он прибавил, ибо было русских всего десять тысяч». Получается, что Святослав, не согласившись с мнением большинства и взяв на себя ответственность перед русскими вождями, погубил в сражении под Доростолом бо́льшую часть войска русов (более 15 тысяч против 10 тысяч, оставшихся в живых). И это притом что поведение самого Святослава в этом сражении кажется не безупречным. Дело даже не в отказе князя от поединка с Цимисхием (как уже говорилось, этот эпизод скорее всего просто выдуман греками, желавшими унизить предводителя русов). Важнее другое — русы приняли решение в случае поражения не возвращаться в Доростол, а погибнуть с честью. Инициатором этого решения был, судя по всему, сам Святослав. И большинство русов — и простых воинов, и их вожаков, сражавшихся в первых рядах, увлекая за собой остальных, — с честью выполнили данное обещание. Какие же чувства могли испытывать немногие чудом уцелевшие вожди русов (если из них вообще кто-то уцелел) и рядовые бойцы к Святославу, не принявшему мнение совета, погубившему огромное число русов и спасшемуся вместе с беглецами, хотя его место было среди убитых, там, где он и обещал остаться в случае поражения?!

Видя невозможность продолжать сопротивление дальше и, вероятно, не желая раздражать своих людей, Святослав решил заключить с греками мир.

* * *

И византийские источники, и «Повесть временных лет» отмечают, что именно русская сторона выступила инициатором мирных переговоров. Лев Диакон сообщает об условиях, предложенных Святославом: русы уступят ромеям Доростол, освободят всех пленных и покинут Болгарию. Взамен князь просил, чтобы его войско снабдили продовольствием на дорогу, а византийский флот позволил ему отплыть домой. Для Святослава было также важно выговорить условие, чтобы в будущем византийские власти пускали в свои земли русских купцов и содержали их в Константинополе на прежних условиях. Иоанн Цимисхий с радостью согласился вести переговоры — осада шла уже более трех месяцев, ромеи понесли большие потери (хотя византийские хронисты дают столь смехотворные цифры потерь со своей стороны, что приводить эту тенденциозную статистику просто неприлично), а трехмесячное стояние под Доростолом утомило оставшихся в живых. Императора ждали дела на востоке, неопределенными оставались отношения с немцами. И он отказался от своего первоначального плана не выпускать русов из Болгарии живыми. Поэтому, признавая ромеев победителями в войне, не следует говорить о полной капитуляции русов27.

Византийские источники, повествующие о ходе войны, несомненно, весьма тенденциозны. Однако, отмечая это обстоятельство, нельзя не признать, что их тенденциозность блекнет в сравнении с летописным рассказом. По летописи выходит, что Святослав победил греков, но, видя недостаточность своих сил, решил вернуться восвояси, за большей дружиной. «И послал послов к царю в Доростол, где в это время находился царь, — читаем в «Повести временных лет», — говоря: "Хочу иметь с тобой твердый мир и любовь". Царь же, услышав это, обрадовался и послал к нему даров больше прежнего. Святослав же принял дары и стал думать со своей дружиной, говоря: "Если не заключим мир с царем и узнает царь, что нас мало, то придут и осадят нас в городе. А Русская земля далеко, печенеги с нами воюют, и кто нам тогда поможет? Заключим же с царем мир: ведь они уже обязались платить нам дань, — этого с нас и хватит. Если же перестанут платить нам дань, то снова, собрав множество воинов, пойдем из Руси на Царь-град". И была люба речь эта дружине, и послали лучших людей к царю, и пришли в Доростол, и сказали о том царю. Царь же на следующее утро призвал их к себе и сказал: "Пусть говорят послы русские". Они же начали: "Так говорит князь наш: ‘Хочу иметь полную любовь с греческим царем на все будущие времена’". Царь же обрадовался и повелел писцу записывать все сказанное Святославом на хартию...»

Перед нами патриотическое по духу, но содержащее мало исторических реалий сообщение, к тому же крайне противоречивое. Князь посылает к царю послов, царь радуется и отправляет русам дары, но Святослав, как бы позабыв о своих предложениях, начинает думать — заключать ему мир или нет. Летописцу очень важно доказать, что и в этот раз греки добились мира с трудом. Наконец князь вновь отправляет послов к императору и они заключают с окончательно обрадованным царем мир «на все будущие времена». Особенно поражает в летописном рассказе сообщение о том, что это царь, а не Святослав, во время переговоров находился в Доростоле (что подчеркивается дважды). Доростол упоминается летописцем в весьма странном контексте. Впрочем, понять, почему так произошло, позволяет русско-византийский договор, вставленный в летопись сразу после рассказа про мирные переговоры. Перед нами юридический документ (поздняя копия, сделанная с грамоты X века), извлеченный из какого-то архива, переведенный на русский и, без существенных изменений, переписанный летописцем28. По своей форме он не только ярко выделяется на фоне преданий о балканской войне Святослава, которые содержатся в «Повести временных лет», но даже и противоречит им. Именно этот договор делает летописный текст важнейшим нашим источником, даже сравнительно с историями византийских писателей. Приведу текст договора полностью.

«Список с договора, заключенного при Святославе, великом князе русском, и при Свенельде, писано при Феофиле синкеле29 к Иоанну, называемому Цимисхием, царю греческому, в Доростоле, месяца июля, 14 индикта, в лето 6479. Я, Святослав, князь русский, как клялся, так и подтверждаю договором этим клятву мою: хочу вместе со всеми подвластными мне русами, с боярами и прочими иметь мир и истинную любовь со всяким великим царем греческим, с Василием и с Константином, и с боговдохновенными царями, и со всеми людьми вашими до конца мира. И никогда не буду замышлять на страну вашу, и не буду собирать на нее воинов, и не поведу иноплеменников на страну вашу, ни на ту, что находится под властью греческой, ни на Корсунскую страну и все города тамошние, ни на страну Болгарскую. И если иной кто замыслит против страны вашей, то я буду ему противником и буду воевать с ним. Как уже клялся я греческим царям, и со мною бояре и все русы, да соблюдем мы неизменным договор. Если же не соблюдем мы чего-либо из сказанного раньше, пусть я и те, кто со мною и подо мною, будем прокляты от Бога, в него же веруем, в Перуна и в Волоса, скотия бога, и да будем желты, как это золото, и пусть посечет нас собственное оружие30. Не сомневайтесь в искренности того, что мы обещали вам ныне и написали в хартии этой и скрепили своими печатями».

При чтении первых строк договора становится понятным, почему летописец поместил Иоанна Цимисхия в Доростоле. Книжник выстроил предшествующее повествование, основываясь на фольклорных материалах, в которых русский герой побеждает всех своих врагов, а главным городом Болгарии оказывается известный на Руси Переяславец на Дунае. Но получив в свое распоряжение юридический документ (договор 971 года), летописец наткнулся в нем на упоминание о Доростоле31. Возник вопрос: если Святослав находился в «Переяславце», то почему текст договора русы составляли в Доростоле? Вывод напрашивался сам собой — значит, в Доростоле находился Цимисхий! Чтобы согласовать свое предыдущее повествование с договором, книжник и вставил в текст путаный рассказ о неожиданном решении Святослава помириться с греками, об отправлении русами послов к царю в Доростол (а куда же еще, раз так и написано в договоре?). Год, обозначенный в договоре, позволил сводчику датировать факты летописной биографии нашего князя, откладывая по одному году на каждое событие.

Этот договор по форме и объему сильно отличается от предыдущего соглашения, заключенного русами и ромеями в 944 году. В договоре 971 года говорится, что он составлен в присутствии самого Святослава и воеводы Свенельда. Правда, далее по тексту видно, что договор заключен от имени одного Святослава и все условия для русской стороны составлены в единственном числе. Имя Свенельда, известного нам по событиям 945 года, поставленное в заголовке, но ни разу не упомянутое в тексте договора, попало туда не совсем понятным образом. Скорее всего, это поздняя вставка, сделанная одним из летописцев в готовый текст. Позднейшей вставкой является и прозвище императора Иоанна — Цимисхий, вряд ли имевшееся в оригинале договора 971 года, но появившееся или в греческой копии второй половины XI — начала XII века, или в русском переводе32. Напомню, что договор 944 года заключен от имени двадцати пяти князей, которые сообща управляли Русью. Лишь в самом конце текста договора 971 года сообщается, что в его подписании участвовала некая группа русов (имеется в виду множественное число — «мы обещали», «написали в хартии», «скрепили своими печатями»). Кто же оставил оттиски со своих печатей-перстней в договоре 971 года? Кроме Святослава в тексте соглашения упоминаются еще какие-то русские бояре — скорее всего, оставшиеся в живых воеводы русского воинства, все еще занимавшего Доростол. Возможно, к договору были приложены их печати. Но вероятнее всего, это были печати русских послов, прибывших на переговоры в византийский лагерь, со слов которых греки записали обещания Святослава33.

Содержание договора 971 года также контрастирует с договором 944 года. Договор, заключенный после нападения русского войска во главе с Игорем на Константинополь, подробно регламентировал условия пребывания русских послов и купцов в столице Империи ромеев, предписывал им определенные правила поведения, оговаривал наказания, которые должны были понести русы в случае нарушения этих правил, и т. д. Договор же Святослава сводится к трем положениям: князь клянется, во-первых, соблюдать мир с греческими царями; во-вторых, не нападать на их страну самому и не наводить других; в-третьих, помогать грекам воевать с их врагами. Любопытно, что Святослав отделяет от Византии не только «страну Болгарскую», но и «Корсунскую страну и все города тамошние». Очевидно, слабо контролировавшаяся из центра империи родина мятежного Калокира казалась князю особой страной. Вот, собственно, и всё. Один историк права конца XIX века даже высказался в том смысле, что договор 971 года «не имеет никакого значения в смысле памятника права»34. Впрочем, бо́льшая часть исследователей с ним не согласилась, обратив внимание на сообщение Льва Диакона и Скилицы о том, что в ходе русско-византийских переговоров затрагивались вопросы, касающиеся еще и русской торговли в империи. Как видим, в договоре 971 года нет ничего по этому вопросу. Отсюда следовал вывод, что договор отражал только обязательства русской стороны не воевать, по существу — клятву Святослава, данную им в походных условиях, можно сказать, на «поле боя». А в остальном якобы возобновлялись положения договора 944 года35. С последним можно согласиться лишь отчасти. Несомненно, что русский вариант договора 971 года не отражает обязательства, взятые на себя ромеями, а таковые были (обещание выпустить русов из Доростола, снабдить их продовольствием и т. д.). Однако непонятно, почему не дошедший до нас византийский вариант договора 971 года должен обязательно содержать условия договора 944 года? Ведь прошло уже без малого 30 лет, сменилось целое поколение государственных деятелей, в 950—960-х годах отношения Киева и Константинополя развивались весьма динамично, при Ольге и Константине Багрянородном в них были периоды улучшения и ухудшения, многое за эти годы изменилось. Кстати, то, что Святослав не соблюдал условия, подписанные когда-то его отцом, видно из следующего факта — возвращаясь на Русь, князь зазимовал в Белобережье, а это было запрещено по условиям договора 944 года. Думать, что князь мог сразу же после поражения нарушить одно из только что подписанных условий договора, вряд ли правильно36. Он ведь не вернулся к Керченскому проливу, что было выходом из того сложного положения, в котором он оказался на обратном пути, — это противоречило данному русами обещанию не появляться вблизи «Корсунской страны». Кроме того, в договоре 971 года нет ссылок на какое-то другое соглашение русов с греками. Не стоит забывать, что условия пребывания русов, являвшихся по торговым делам в Константинополь, гарантировались не только византийской, но и русской стороной. Поэтому если бы Святослав брал в этом отношении на себя какие-то обязательства, они были бы отражены в договоре. Почему их нет? Потому, что тут Святослав ничего обещать не мог. Ведь он покинул Киев навсегда, оставив вместо себя Ярополка. И потому в его договоре нет ни одного положения, которое касалось бы Киевской Руси — Поднепровья. Князь оказался вне этой Руси, и потому он мог только пообещать за себя, за своих уцелевших бояр-воевод и русов-воинов никогда не воевать с империей. Договор ромеи заключали со Святославом лишь как с вождем десяти тысяч удальцов, все еще сидевших в Доростоле, по существу — с предводителем бродячей дружины, но никак не с правителем Руси37. Что касается Поднепровья, то там, вероятнее всего, «политическая» жизнь шла прежним чередом — Ярополк как-то выстраивал отношения с русскими князьями-союзниками. Относительно же сообщения византийских историков о попытке князя обсудить возможность появления русов в Константинополе по торговым делам скажу, что и оно могло волновать воинов Святослава, — ведь сегодня они воевали и грабили, а завтра вполне могли начать торговать (тем же награбленным). На то они и русы X века!

Византийцы снабдили войско Святослава продовольствием на дорогу — по два медимна на человека (около 20 килограммов). Если верить «Повести временных лет», в ходе переговоров Святослав обманул греков, преувеличив численность своих людей вдвое. Так логичнее всего было поступить, уже уходя из Болгарии. Судя по всему, об этом «подвиге» нашего князя (напомню: обмануть врага, по мысли летописца, — подвиг) также было сложено предание, которое книжник вставил в летопись, но поместил не совсем к месту — в рассказе о периоде максимальных успехов Святослава. Но если в предании отразился все же имевший место исторический факт, то на каждого из воинов Святослава, покидавших Доростол, пришлось по 40 килограммов припасов. Такого запаса им могло хватить примерно на три месяца — вполне достаточно для самого тяжелого путешествия. Византийцам очень хотелось, чтобы Святослав побыстрее убрался из Болгарии.

Напоследок князь захотел лично встретиться с василевсом ромеев. Лев Диакон помещает в своей «Истории» описание этой встречи: «Государь не уклонился и, покрытый вызолоченными доспехами, подъехал верхом к берегу Истра, ведя за собою многочисленный отряд сверкавших золотом вооруженных всадников. Показался и Сфендослав, приплывший по реке на скифской ладье; он сидел на веслах и греб вместе с его приближенными, ничем не отличаясь от них. Вот какова была его наружность: умеренного роста, не слишком высокого и не очень низкого, с мохнатыми бровями и светло-синими глазами, курносый, безбородый, с густыми, чрезмерно длинными волосами над верхней губой. Голова у него была совершенно голая, но с одной стороны ее свисал клок волос — признак знатности рода; крепкий затылок, широкая грудь и все другие части тела вполне соразмерные, но выглядел он угрюмым и диким. В одно ухо у него была вдета золотая серьга; она была украшена карбункулом, обрамленным двумя жемчужинами. Одеяние его было белым и отличалось от одежды его приближенных только чистотой. Сидя в ладье на скамье для гребцов, он поговорил немного с государем об условиях мира и уехал»38. Все описанные детали во внешности Святослава противоречили византийским нормам самым вопиющим образом — «ромеи стригли волосы только по случаю траура или судебного осуждения. Ходить стриженым представлялось уделом шута или фокусника. Усы мужчины, видимо, брили, зато бороды отпускали. Наконец, серьги среди мужчин носили только дети и моряки»39. Неоднократно исследователями подчеркивалось, что во внешности князя нет ничего норманнского. В ней, скорее, чувствуется влияние степи40. Этот облик Святослава неоднократно воспроизведен на картинах и скульптурных изображениях князя. Таким Святослав представлен и в кинематографе («Легенда о княгине Ольге», киностудия им. А.П. Довженко, режиссер Ю. Ильенко, 1983 год). Однако не следует забывать, что Лев Диакон не был участником похода Иоанна Цимисхия в Болгарию и видеть Святослава не мог. Скилица, например, ничего не говорит о внешности русского князя, хотя тоже сообщает, что тот встретился с императором. Можно, конечно, предположить, что описание Святослава Лев Диакон сделал со слов участников похода или взял из некого источника, которого не было в распоряжении его коллеги. Но возможно и другое объяснение. Приведу любопытное сообщение, которое оставил монах-доминиканец Юлиан в 1237 году, незадолго перед нашествием татар проезжавший через Тамань в Поволжье. Он сообщил, что из Константинополя он и его спутники «прибыли в землю, которая называется Зихия, в город, именуемый Матрика, где князь и народ называют себя христианами, имеющими книги и священников греческих». Далее Юлиан помещает сведения о том, что у знатных людей «Матрики» (бывшей Тмутаракани) существует обычай «в знак знатности оставлять немного волос над левым ухом, обривая всю голову»41. Учитывая известное стремление Льва Диакона показать свою ученость, а также то, что он помещал родину русов в районе Керченского пролива, можно предположить, что византийский автор, зная, как должны были выглядеть местные знатные русы, использовал эту информацию при описании Святослава. Лев думал, что русский князь мог выглядеть только так. В какой степени Святослав был похож на этот портрет, сказать сложно. Но и это еще не все. Историки давно обратили внимание на то, что описание наружности Святослава напоминает описание Приском Панийским (V век) Аттилы, вождя гуннов42 Лев Диакон во многом подражал этому древнему автору, а Приск называл гуннов «скифами», так же как Диакон — русов. Думая, что всякий предводитель «скифов» должен выглядеть, подобно Аттиле, Лев мог перенести это описание на Святослава. Сомнение вызывает и то, что Святослав вскоре после полученных в бою ранений мог вообще грести наравне со своими «приближенными»... Впрочем, все это только предположения43.

После встречи Святослава с Цимисхием русы погрузили в ладьи свою добычу и покинули Доростол, оставляя Болгарию ромеям. Невеселым было возвращение Святослава в Киев. С потерей владений на Дунае рухнула его надежда обрести здесь «середину» своей земли. Нужно было возвращаться в Поднепровье, где его никто не ждал.

* * *

Мы приближаемся к финалу нашего повествования. Скилица сообщает, что Святослав попросил Иоанна Цимисхия отправить посольство к печенегам, чтобы те пропустили русов, возвращавшихся восвояси, через свои владения. Для этого к кочевникам был направлен Феофил, епископ Евхаитский (вышеупомянутый синкел Феофил, который участвовал в составлении русско-византийского договора). Посол успешно выполнил свою миссию, в том смысле, что он заключил с печенегами договор о союзе. Однако пропустить Святослава в Киев печенеги отказались, якобы обижаясь на него за то, что князь подписал мир с Византией. В результате кочевники устроили русам засаду. Объяснение странное — ведь сами-то печенеги помирились с ромеями. Поэтому в литературе встречается утверждение, что епископ Евхаитский как раз и натравил печенегов на князя, выполняя тайное задание своего государя44. Святослав кажется простаком, не понимающим, что от неприятеля всего можно ожидать. Между тем «Повесть временных лет», в общем, не упускающая возможности отметить коварство греков, ничего не знает о византийском посольстве к печенегам, зато знает о засаде, которую устроили кочевники Святославу на днепровских порогах, и обвиняет во всем болгар («переяславцев»), якобы пославших сказать печенегам: «Идет мимо вас на Русь Святослав с небольшой дружиной, забрав у греков много богатства и пленных без числа». И вот тогда-то враги обступили пороги. Несомненно, что в летописном рассказе есть неточности — пленных ведь Святослав отпустил, — но в целом эта версия также имеет право на существование.

В окружении русского князя нашелся человек, который попытался его спасти. «Сказал ему воевода отца его Свенельд: "Обойди, князь, пороги на конях, ибо стоят у порогов печенеги"». Но князь не послушался старика — ему было жаль бросать добычу, находившуюся в ладьях. Упоминание в летописном предании Свенельда объясняет то, как он появился в тексте договора 971 года. До эпизода с возвращением русов через печенежскую засаду летопись ничего не сообщает о Свенельде как об участнике балканского похода русов. Здесь же он возникает сразу в роли ближайшего советника Святослава. Правда, в повествованиях византийских историков упоминается Сфенкел (Сфангел), погибший в сражении под Доростолом. Учитывая сходство имен этих предводителей русов, многие исследователи признают тождество Свенельда и Сфенкела (Святослава византийцы именуют «Сфендославом», могли и Свенельда переделать в «Сфенкела»). Историю героической гибели русского воеводы в бою с ромеями они считают вымыслом или ошибкой Льва Диакона и Скилицы — Сфенкел-Свенельд мог быть только тяжело ранен. Впрочем, другие историки различают этих двоих, ссылаясь на убедительность рассказа о гибели Сфенкела и на явное отличие в возрасте между стариком Свенельдом (воеводой Игоря) и богатырем Сфенкелом. Приходится признать, что обе стороны одинаково убедительны, и отнести этот вопрос к разряду неразрешимых...45

Не послушавшись Свенельда, Святослав пошел дальше, но вскоре понял, что через пороги, где засели печенеги, пройти нельзя. Тогда князь «остановился зимовать в Белобережье. И кончилась у них пища, и настал великий голод, так что по полугривне стоила конская голова. И тут перезимовал Святослав»46. Наступила весна 972 года. Не имея больше возможности оставаться в устье Днепра, русы сделали отчаянную попытку пробиться через засаду печенегов. Кажется, измученные люди были поставлены в безвыходное положение — весной, даже если бы они захотели обойти опасное место, бросив ладьи, они уже не могли этого сделать из-за отсутствия коней (которые были съедены). Возможно, князь ждал весны, рассчитывая, что во время весеннего половодья пороги сделаются проходимыми и ему удастся проскочить засаду, сохранив при этом добычу47. Итог оказался печальным — большая часть русского войска была перебита кочевниками, в бою пал и сам Святослав. На одной из миниатюр Радзивиловской летописи изображена сцена гибели русов. Мы видим какое-то узкое место, то ли между двумя берегами, то ли между берегом и порогом (очертания берега прописаны художником очень отчетливо, но, возможно, это просто символическое изображение порогов); на обоих берегах стоят печенеги (слева — пешие, справа — конные) и забрасывают ладью каменьями (это может быть символическое изображение русского флота или одной конкретной ладьи, на которой размещался Святослав). Они рубят русов саблями, над их головами возвышается много копий. Нападающих явно больше, чем русов. А над русской ладьей развевается знамя красного цвета; видно рулевое весло, которое сжимает в руках кормчий. В центре ладьи — фигура человека в княжеской шапке. Это Святослав. Его окружает дружина в шлемах, они закрываются длинными щитами и защищаются мечами. Средневековому художнику удалось замечательно передать отчаянную схватку, исход которой, в общем-то, был предрешен изначально48. Всех этих деталей нет в летописном тексте, и мы можем предположить, что у автора была какая-то дополнительная информация, послужившая материалом для миниатюры.

«Повесть временных лет» сообщает, что печенежский князь Куря взял себе отрубленную голову князя, «сделал чашу из черепа, оковав его; и пили из него (печенеги. — А.К.). Свенельд же пришел в Киев к Ярополку». «История» Льва Диакона содержит сообщение, аналогичное летописному: печенеги «перебили почти всех росов, убили вместе с прочими Сфендослава, так что лишь немногие из огромного войска росов вернулись невредимыми в родные места»49. Судьба черепа князя заинтересовала летописца не случайно. В некоторых поздних летописях — Ермолинской (вторая половина XV века), летописных сводах 1497 и 1518 годов — не только сообщается, что печенеги сделали золотую чашу из черепа князя, но и приводится надпись на ней: «Чужих ища, своя погуби»50. Львовская летопись (XVI век) еще больше «удлиняет» эту надпись: «Чужих паче силы жалая, и своя си погуби за премногую его несытость»51. В Тверском летописном сборнике XVI века соответствующее место утрачено (вырезаны два листа), но в другой летописи, сходной с Тверской, к фразе «чужих ища, своя погуби» добавлен комментарий: «...и есть чаша сия и доныне хранима в казне князей Печенезских, пиаху же из нее князи со княгинею в чертозех, егда поимаются, глаголющее сице: каков был сии человек, его же лоб (череп. — А.К.) есть, таков буди и родившее от нас. Тако же и прочий вой его лби изоковаше сребром и держаху у себя, пиящю з них»52. Как видим, какой-то поздний книжник решил, что не только череп Святослава, но и черепа всех его воинов-героев печенеги разобрали на сувениры. Но к чему все эти книжные игры с черепами? Фольклорист Р.С. Липец, разбирая указанный эпизод, отметила имеющееся в нем противоречие. В летописях сообщается, что «из черепа Святослава печенежский князь вместе с княгиней пили перед соитием, чтобы зачатый ребенок получил свойства хотя поверженного, но могучего и славного врага». Здесь, «в воинских обычаях и военной магии», слились воедино стремление «подчеркнуть свою победу, воспользоваться посмертно свойствами врага и почитание его храбрости». При этом, «так как ценилась голова именно храбрых воинов, то есть обладающих наиболее нужным в воинской среде качеством, нередко и пить из такой чаши давали только "хорошим воинам"»53. А потому надпись, которую придумали поздние летописцы, здесь явно лишняя: «Везде эти надписи делаются с целью поношения. В летописном сказании надпись на чаше также носит отпечаток жестокой иронии и мало гармонирует с магическим использованием чаши Курей, как сакрального и благодательного сосуда»54. Впрочем, даже и без унизительной надписи летописная история гибели Святослава выглядит как событие закономерное и неизбежное — расплата за грехи князя. Ведь оценка, данная Святославу летописцами, в целом отрицательная. В походах князя книжники видели лишь разорение, ущерб земле и людям. Не случайно летописец особо подчеркивал, что Святослав совершал подвиги с помощью одной своей дружины, а не во главе объединенных сил всех подвластных Руси племен, как его предшественники и преемники. Основная масса русов оказывается непричастной к далеким предприятиям князя. А после отказа князя креститься все последующие его поступки — лишь очередные шаги, которые приближают Святослава к расплате. Язычник, ругавший христиан и грубивший своей святой матери, «лютый муж», променявший Русь на чужую землю и находивший упоение в войнах, сребролюбец, рискующий своей жизнью ради приобретенного богатства, просто не мог закончить свои дни иначе55. И потому каждое новое поколение летописцев, переписывая в свой свод «Повесть временных лет», старалось еще раз уколоть Святослава. В результате и появлялись «надписи на черепах», процитированные выше.

* * *

На этом можно было бы и закончить, если бы не последний вопрос, возникающий при чтении летописной статьи о гибели Святослава на днепровских порогах. Каким образом сумел спастись Свенельд? М.М. Щербатов считал, что Свенельд «спасся в нещастном бою, бывшем в порогах, и пришел уведомить Ярополка о смерти его отца»56. Это положение находит подтверждение в словах Льва Диакона о том, что «немногие» русы все же вернулись домой. Конечно, если бы Свенельд погиб рядом со своим князем, это более соответствовало бы дружинному идеалу его времени. Но он, видно, решил иначе. Более неприглядную картину поведения воеводы рисует Устюжский летописный свод (составленный в первой четверти XVI века), в котором прямо говорится, что Свенельд «убежа з бою»57. Однако выразительность даже этой информации меркнет в сравнении с выводами, сделанными историками из слов В.Н. Татищева, сообщившего в своей «Истории Российской», со ссылкой на загадочную Иоакимовскую летопись, что Святослав «вся воя отпусти полем ко Киеву, а сам не со многими иде в лодиах»58. Поскольку Свенельд остался жив, из слов историка XVIII века следовало, что русское войско, собираясь домой, еще в Болгарии разделилось на две части, из которых одна пошла посуху с осторожным воеводой, который это предлагал сделать и самому князю, а другая, меньшая, со Святославом отправилась в ладьях к Днепру. Б.А. Рыбаков даже писал, что Свенельд бросил своего князя, изменил ему и т. д.59 Действительно, получается, что Свенельд отправился в Киев вовсе не дая того, чтобы привести Святославу помощь. Для этого не нужно было уводить у Святослава большинство воев. Разбираясь в отношениях князя и воеводы, не стоит забывать, что Свенельд входил в ближайшее окружение Ольги и имел собственную дружину. В Болгарии он, вероятно, сохранял, как и большинство предводителей русского воинства, независимость от князя. Не случайно «Повесть временных лет» называет Свенельда воеводой отца Святослава, но не самого князя. Поражение в войне могло привести к развалу балканской армии русов, и до того не представлявшей из себя единого целого60. Свенельд в этих условиях освобождался от любых обязательств в отношении Святослава. Большая часть русов, оставив потерявшего их поддержку Святослава зимовать в Белобережье, действительно могла направиться во главе с воеводой в Киев.

В общем, поведение Свенельда объяснить можно. Видимо, перед «Рюриковичами» воевода не особенно благоговел. В 40-х годах X века он был как-то причастен к гибели Игоря, а после смерти Святослава, в 70-х годах X века, — к гибели Олега Святославича. Гораздо менее понятно отношение к происходящему Ярополка Святославича. Если Свенельд бежал с поля боя, бросив тело Святослава на поругание, то Ярополк ни в коем случае не должен был брать его к себе на службу. Если Свенельд увел от Святослава бо́льшую часть армии, оставив последнего голодать в Белобережье, то Ярополк, при первой возможности, должен был схватить Свенельда. Если же Свенельд был послан в Киев за помощью, то непонятно, почему Ярополк ее не отправил. Любопытно, что у молодого киевского князя был свой воевода Блуд, а Свенельд, судя по рассказу летописи, продолжал возглавлять дружину, приведенную им в Киев, сохраняя самостоятельность.

Можно, конечно, предположить, что Ярополк просто не успел помочь отцу или дела его после ухода Святослава на Дунай были в таком расстройстве, что и сил-то помочь у него не было. Однако еще С.М. Соловьев высказал иное предположение, обратив «внимание на характер и положение Святослава, как они выставлены в предании. Святослав завоевал Болгарию и остался там жить; вызванный оттуда вестью об опасности своего семейства нехотя поехал в Русь; здесь едва дождался смерти матери, отдал волости сыновьям и отправился навсегда в Болгарию, свою страну. Но теперь он принужден снова ее оставить и возвратиться в Русь, от которой уже отрекся, где уже княжили его сыновья; в каком отношении он находился к ним, особенно к старшему Ярополку, сидевшему в Киеве? Во всяком случае ему необходимо было лишить последнего данной ему власти и занять его место; притом, как должны были смотреть на него киевляне, которые и прежде упрекали его за то, что он отрекся от Руси? Теперь он потерял ту страну, для которой пренебрег Русью, и пришел беглецом в родную землю. Естественно, что такое положение должно было быть для Святослава нестерпимо; не удивительно, что ему не хотелось возвратиться в Киев, и он остался зимовать в Белобережье, послав Свенельда степью в Русь, чтоб тот привел ему оттуда побольше дружины, с которой можно было бы снова выступить против болгар и греков, что он именно и обещал сделать перед отъездом из Болгарии. Но Свенельд волею или неволею мешкал на Руси...»61. Если отставить предположение о желании Святослава вновь начать войну в Болгарии как маловероятное, в остальном с Соловьевым можно, кажется, согласиться — Святослава в Киеве никто не ждал. Более того, он всем только мешал. А вот убийство отца печенегами вовсе не помешало установлению Ярополком хороших отношений с ними вскоре после (а может быть, и до?) расправы со Святославом на днепровских порогах. Недаром в ходе последовавшей вскоре борьбы Ярополка и Владимира Святославичей приближенные советовали Ярополку бежать к печенегам и собрать там армию. Ряд авторов, считая Ярополка и Свенельда причастными к гибели Святослава, пытались выяснить причины их поступка. Л.Н. Гумилев усмотрел в этом происшествии происки киевских христиан, возглавляемых Ярополком и Свенельдом и не желавших возвращения в Киев язычника Святослава «с озверелой солдатней»62. И.Я. Фроянов признает основным мотивом поведения молодого князя и старика-воеводы не религиозный, а политический интерес. Они сознательно обрекли Святослава на гибель, боясь потерять власть63.

Вот как много выводов можно сделать всего из нескольких строчек, помещенных в «Истории Российской». Но со ссылкой на все ту же Иоакимовскую летопись В.Н. Татищев приводит еще более любопытный сюжет, как бы дополняя картину кризиса, охватившего измученное русское войско на завершающем этапе кампании на Балканах. Оказывается, что Святослав, проиграв войну с греками, обвинил в поражении русов-христиан, бывших в его воинстве, во главе со своим братом Глебом. Все они были убиты язычниками. Но христиане шли на мучения с такой радостью и таким весельем, что окончательно разъярили Святослава, который даже отправил в Киев приказание разорить и сжечь христианские храмы. Князь сам спешил в Киев, намереваясь истребить здесь всех христиан64. Лишь нападение печенегов помешало привести эти замыслы в исполнение. В другом месте своего труда Татищев уточняет, что Глеб был убит в 971 году65. Известие о мученической гибели брата Святослава не находит себе параллели более ни в одной русской летописи. Оно противоречит «Повести временных лет», в которой сообщается лишь о насмешках Святослава над христианами, но не о их преследовании. Наконец, ничего не известно и о разрушении войсками Святослава храмов в христианской Болгарии, что было бы логично сделать до того, как приступить к уничтожению киевских церквей. Или Святослава раздражали только русские христиане?!66 Верить этому татищевскому известию или нет?

Надо сказать, что из всех источников Татищева Иоакимовская летопись всегда вызывала наибольшее количество споров среди исследователей67. Сторонники достоверности «татищевских известий» верили, что в его распоряжении такая летопись, но, в большинстве своем, не соглашались считать ее, подобно самому Татищеву, произведением XI века. Сравнение отрывков, помещенных в «Истории Российской», с манерой изложения поздних русских летописей позволяло видеть в летописи «Иоакима» памятник конца XVII или начала XVIII века. Поэтому даже среди защитников доброго имени Татищева находились исследователи, считавшие Иоакимовскую летопись фальсификацией, хотя и состряпанной не им самим68. Во второй половине XX века скепсис в отношении Иоакимовской летописи все более нарастал. Несколько лет тому назад на русском языке была опубликована книга украинского историка А.П. Толочко, посвященная проблеме «татищевских известий». Выводы автора кажутся радикальными даже в сравнении с тем, что раньше писали о Татищеве его недоброжелатели. Толочко не верит в историю с пожаром в татищевской библиотеке. Более того, в ходе пятисотстраничного исследования выясняется, «что подавляющее большинство летописей, которыми располагал Татищев, не только не погибло, но сохранилось в виде тех же рукописей, которыми пользовался и сам историк. Только для нескольких не удается указать реальную рукопись». Таким образом, оказывается, «что в распоряжении Татищева не было никаких источников, неизвестных современной науке. Вся информация, превышающая объем известных летописей, должна быть отнесена на счет авторской активности самого Татищева»69. Но зачем же Татищев «выдумывал» свои известия? По мнению Толочко, «вымысел играл для Татищева весьма существенную роль "объяснительного устройства". Скованный летописной формой изложения, историк прибегал к вымыслу, чтобы конструировать связный и логически последовательный нарратив. Таким образом, удалось найти единый для всех известий и, что особенно важно, "серьезный" (то есть связанный с самой техникой письма и манерой мышления) мотив для татищевского вымысла. Мистификации "Истории" оказываются не безответственной и беспричинной "ложью", но одним из технических приемов историка»70.

Далеко не всё в книге Толочко выглядит окончательно и бесповоротно доказанным. Проанализированы не все источники, на которые ссылался Татищев, сходство летописей, которыми пользовался историк XVIII века, с ныне существующими устанавливается Толочко в ряде случаев лишь предположительно, а ненайденные летописи легко объявляются мистификацией самого Татищева. Гораздо увереннее украинский исследователь чувствует себя при выявлении отдельных известий, сфальсифицированных Татищевым. И, надо признать, именно этой частью труда он наносит серьезный удар по репутации первого русского историка. Судя по реакции научной общественности, приходится признать, что монография Толочко, в целом, достигла поставленной ее автором цели: «Едва ли ей удастся обратить уже верующих, но, быть может, она предостережет тех, кто готов пополнить их ряды в будущем»71.

Проблеме Иоакимовской летописи Толочко посвятил целую главу и пришел к выводу (надо сказать, не особенно его расстроившему) о том, что эта летопись — фальсификация, изготовленная самим Татищевым: «Псевдо-Иоаким работал на основании той же библиотеки, что и Татищев. Его текст самым тесным образом связан с проблемами, которые Татищев решает в других разделах "Истории". Более того, псевдо-Иоаким владел уникальной информацией, доступной в 1740-х годах только Татищеву, и притом делал идентичные татищевские ошибки, спровоцированные ошибочной орфографией доступных Татищеву летописей. Каждая из этих особенностей по отдельности может быть объяснена совпадением. Все вместе они не оставляют сомнений в том, что автором "Истории Иоакима" был сам Татищев»72.

В общем-то, аргументация, приведенная Толочко, выглядит убедительно. Можно даже предположить, откуда Татищев взял своего Глеба. В русско-византийском договоре 944 года среди знатных русов упоминается Сфандра, жена некоего Улеба, которая отправляет в Византию своего посла Шихберна. Кто этот Улеб? За несколько имен до Сфандры упомянуты другой представитель русской знати Володислав и его посол Улеб. Может быть, это муж Сфандры? Но тогда выходит, что Сфандра осчастливила браком человека более низкого социального статуса, чем она, — дружинника князя Володислава. И в этом случае словосочетание «жена Улеба», которым обозначается положение Сфандры при заключении договора, унижает ее. А между тем Сфандра в договоре располагается очень близко к семье Игоря. Сомнительно, что она жена посла. Но среди княжеских имен договора Улеба нет. Может быть, Улеб уже умер? Но тогда незачем было бы на него ссылаться для пояснения того, кто такая Сфандра. Улеб, муж Сфандры, — не посол, упомянутый в договоре, а знатный рус, князь, живший во время заключения договора, но почему-то не упомянутый в нем или исключенный позднее сводчиком. Можно предположить, что Татищев, с большим вниманием отнесшийся к тексту договора и постаравшийся максимально его использовать как источник73, решил объяснить, кто такой этот Улеб, и придумал ему историю. Для этого он мог взять на вооружение историю гибели святого князя XI века Глеба, и в русской истории появился еще один князь-мученик с тем же именем, но пострадавший за веру на полвека раньше сына Владимира Святославича. Впрочем, все это только предположения.

Во многом соглашаясь с выводами А.П. Толочко, замечу все же, что татищевская «История Российская» — не единственное историческое произведение, претендующее на роль источника, в котором Святослав изображен грозным гонителем христиан. В ряде поздних летописей, которыми пользовался Ф.А. Гиляров, содержится следующее известие: «Великая же княгиня Елена (Ольга. — А.К.), пришед во град Киев, повеле сыну своему Святославу креститися, оному же матери своей блаженные Елены не послушавшу, креститися не восхотешу и многих христиан изби»74. Не менее любопытную информацию к размышлению дают результаты археологических раскопок. Надо сказать, что «Псевдо-Иоаким» вообще более всего уделяет внимание истории борьбы христианства с язычеством. Из летописей мы знаем, что в 989 году киевский князь Владимир Святославич поручил крещение новгородцев архиепископу Иоакиму Корсунянину (авторству которого Татищев и приписывал разбираемую здесь летопись), который уничтожил языческие «требища» и сбросил идол Перуна в Волхов75. Иоакимовская же летопись сообщает сведения, которых в других летописях нет: в Новгород вместе с Иоакимом Корсунянином был направлен Добрыня, дядя Владимира Святославича, во главе сильной дружины. Когда жители города узнали о их приближении, то созвали вече, где поклялись не впускать их в город и не дать сокрушить идолы языческих богов. Затем они укрепились на Софийской стороне, уничтожив мост, соединявший ее с Торговой стороной, где уже появились незваные гости. Посланцы Владимира начали крестить жителей Торговой стороны, но обратить в новую веру им удалось немногих. А между тем на Софийской стороне народ разграбил находившийся здесь дом Добрыни и убил его жену. Тогда княжеский тысяцкий Путята переправился ночью в ладьях с отрядом в 500 воинов на противоположный берег. Здесь на него напали пять тысяч новгородцев-язычников. Начался бой, который, впрочем, не помешал язычникам разрушить церковь Преображения и разграбить дома христиан. На рассвете Добрыня подошел на помощь Путяте. Но перевес, судя по всему, все еще оставался на стороне язычников. Тогда, чтобы отвлечь новгородцев от битвы, Добрыня приказал поджечь дома на берегу Волхова. Жители бросились тушить пожар, прекратив сражение. Добрыня победил, идолы были сокрушены, а новгородцы крещены76. Повторяю, ни в одной летописи этих подробностей нет. Верить им или нет? По логике А.П. Толочко — однозначно нет. Однако исследования археологов подтвердили достоверность рассказа Иоакимовской летописи в этой его части. В ходе раскопок в Новгороде были обнаружены следы пожара береговых кварталов Софийской стороны, который уничтожил все сооружения на очень большой площади, превышающей только в пределах раскопанной территории девять тысяч квадратных метров. Известный археолог, крупнейший специалист по истории Новгорода В.Л. Янин пришел к следующим выводам: «До 989 года в Новгороде существовала христианская община, территориально локализуемая близ церкви Спас-Преображения на Разваже улице. В 989 году в Новгороде, несомненно, был большой пожар, уничтоживший береговые кварталы в Неревском и, возможно, в Людином конце. События этого года не были бескровными, так как владельцы сокровищ, припрятанных на усадьбах близ Преображенской церкви, не смогли вернуться к пепелищам своих домов». Янин заключает: «Думаю, что эти наблюдения подтверждают реалистическое существо повести о насильственном крещении новгородцев»77.

Если попытаться обойтись без «татищевских известий», то у нас выпадет из повествования не только история преследования Святославом христиан во главе с Глебом, но и сюжет о возвращении Свенельда в Киев отдельно от князя. Хотя что, собственно, изменится в сделанном нами наброске истории взаимоотношений Святослава, Свенельда и Ярополка? Почти ничего. Святослав по-прежнему проводит голодную зиму в Белобережье, Ярополк не посылает ему помощь, Свенельд после гибели князя является к его сыну со значительным отрядом дружинников (значит, бился он рядом со Святославом не до последнего), Ярополк делает его одним из главных людей в своем окружении. Поведение Ярополка и Свенельда по-прежнему выглядит скверно. Нельзя отмахнуться и от летописного сообщения о союзных отношениях Ярополка с печенегами. Представленную картину можно дополнить информацией, содержащейся в «Польской истории» Яна Длугоша (составленной в 60-е годы XV века). Длугош имел в своем распоряжении русские источники — летописи, идентификация которых до сих пор вызывает споры78. Среди информации о Руси, имеющейся в его труде, есть сообщения, которые не находят параллели в известных нам русских летописях. В частности, о гибели Святослава польский историк пишет: «В то время как князь Руси Святослав возвращался из Греческой земли, куда вражески вторгся, и вез греческие трофеи, его враги печенеги, извещенные некоторыми русскими и киевлянами, выступают со всеми силами и легко побеждают Святослава и его войско, как потому что оно было обременено добычей, так и потому что сражалось в неудобном месте. Сам Святослав, пытаясь продолжить сражение и остановить позорное бегство своих воинов, живым попадает в руки врагов. Князь печенегов по имени Куря, отрезав ему голову, из черепа, украшенного золотом, делает чашу, из которой имел обыкновение пить в знак победы над врагом, ежедневно вспоминая свой триумф»79. Как видим, в рассказе Длугоша имеются две детали, отличающие его повествование от «Повести временных лет». Во-первых, не болгары-переяславцы, а «некоторые русские и киевляне» извещают печенегов о приближении Святослава. Судя по всему, этих «некоторых» не устраивало возвращение князя в Киев. Во-вторых, Святослав живым попадает в плен к печенегам и затем только лишается головы — деталь, усиливающая трагизм происходящего. Однако мы не можем исключать и того, что эта эксклюзивная информация вымышлена самим Длугошем.

Осенью 971 года, не зная, куда ему двигаться дальше, Святослав остановился в Белобережье. Его люди были измучены сидением в Доростоле, сам князь вряд ли вполне оправился от полученных в бою ран. Впереди были поджидавшие ладьи русов печенеги, жаждавшие отобрать у ослабленных и немногочисленных русов их добычу. Несомненно, кочевников предупредили недруги Святослава (ромеи? болгары? «некоторые русские»?). Не было князю и дороги назад — враждебная теперь Болгария стала владением Византии. Нельзя было повернуть ладьи и в сторону Крыма — не хватало сил для того, чтобы, даже нарушив договор с Цимисхием, закрепиться на Керченском проливе. Этого не потерпели бы ни Империя ромеев в целом, ни херсониты в частности. Оставалось ждать помощи из Киева. От князя отвернулись русы, жившие в Белобережье, его оставшееся в живых воинство голодало и роптало (а возможно, и разбегалось). Загнанный обстоятельствами в угол, преданный собственным сыном князь оказался в отчаянном положении. Когда наступила весна и появилась возможность двинуться на ладьях в путь, русы, используя большую воду, предприняли попытку пройти мимо карауливших их печенегов. Части воинов это удалось, однако сам Святослав был убит (или попал в плен, и только затем с ним расправился Куря). Это не остановило Свенельда. Спасая свою жизнь, воевода оставил тело князя (или даже самого Святослава) в руках врагов на поругание. И был с честью встречен киевским князем Ярополком. Возможно, поступок молодого князя и старого воеводы вызвал возмущение у другого сына Святослава — Олега, князя Древлянской земли. Через несколько лет древлянский князь убил сына Свенельда Люта, заехавшего в его земли, узнав, что тот Свенельдич. Эта расправа стала поводом для войны между Святославичами. Олег погиб, и, рыдая над его телом, Ярополк кричал Свенельду: «Смотри, этого ты и хотел!» Неизвестно, что на это отвечал молодому человеку старик Свенельд. Более воевода на страницах летописей не упоминается.

Примечания

1. Скилица сообщает, что, когда император еще только собирался в поход и приехал из Константинополя к войскам и флоту к Редесту (ныне Текирдаг — город на северном берегу Мраморного моря в Турции), «ему повстречались два посланца скифов, которые под видом посольства прибыли для того, чтобы разведать силы ромеев. Когда они стали упрекать ромеев, утверждая, что терпят несправедливость, император повелел, отлично понимая причину их прибытия, чтобы они обошли весь лагерь, осмотрели ряды воинов, а после обхода и осмотра отправились назад и рассказали своему вождю, в каком прекрасном порядке и с каким послушным войском идет против них войною император ромеев» (Лев Диакон. История. М., 1988. С. 124). Из этого рассказа видно, что и византийские хронисты испытывали слабость к историям, вроде летописного «Иду на вас». Повествование Льва Диакона о неожиданном появлении византийской армии в Болгарии представляется более достоверным.

2. Скилица считает, что они просто были застигнуты ромеями за пределами города, где «производили военные упражнения». Что он имел в виду, не вполне понятно. Еще А. Чертков писал по этому поводу: «Возможно ли, чтобы Руссы, не только хорошо знавшие о приходе императора, разбившего свой стан у городских стен, но даже слышавшие звуки Греческих труб в Преславе, вышли в подобных обстоятельствах из города для учения и спокойно занимались этим делом на глазах 30 000 Греков? И даже не заметили шедших на них неприятелей в боевом порядке? И когда могло это случиться? Император пришел с войском под Преславу в среду на Страстной неделе, в четверг началась атака города, а в пятницу он был уже взят Греками, и первый день Пасхи Иоанн праздновал во взятой Преславе. Когда тут Руссам было заниматься учением?» (Чертков А. Описание войны великого князя Святослава Игоревича против болгар и греков в 967—971 гг. М., 1843. С. 78). По мнению Льва Диакона, «тавроскифы» выступили из Преслава, узнав о приближении византийской армии. И один, и второй византийские авторы убеждены, что появление ромеев близ болгарской столицы стало полной неожиданностью для обитателей города. См.: Лев Диакон. Указ. соч. С. 70, 124—125.

3. Описание Преслава дается по книге: Овчаров Д. Византийски и български крепости V—X век. София, 1982.

4. О смене титулования Бориса II ромеями см.: Иванов С.А. KOIRANOS TŌN BOULGARŌN (Иоанн Цимисхий и Борис II в 971 г.) // Общественное сознание на Балканах в средние века: Межвузовский тематический сборник. Калинин, 1982. С. 51—57.

5. С. Рансимен предположил, что для поджога дворца болгарских царей Цимисхий использовал огнеметные машины. См.: Рансимен С. История Первого Болгарского царства. СПб., 2009. С. 211.

6. Лев Диакон. Указ. соч. С. 72—73.

7. Хотя именно так считали многие исследователи, писавшие на эту тему в XIX—XX вв. Сравните: Чертков А. Указ. соч. С. 48—51, 57, 221; История Византии. Т. 2. М., 1967. С. 234; Сахаров А.Н. Дипломатия Святослава. М., 1991. С. 141—156.

8. Высказывалось предположение, что быстрота, с которой продвигался к Доростолу Цимисхий, не позволила Святославу собрать свои рассеянные по Болгарии войска и выступить против ромеев (Чертков А. Указ. соч. С. 227—229). Но это обстоятельство не могло помешать Святославу приступить к укреплению Доростола и начать репрессии против болгар сразу же после получения известия о переходе войск Цимисхия через горы.

9. Лев Диакон. Указ. соч. С. 73.

10. Там же. С. 127.

11. О правилах ведения войн византийцами см.: Никифор ІІ Фока. Стратегию / Пер., коммент. А.К. Нефедкина. СПб., 2005; Два византийских военных трактата конца X века / Изд. подг. В.В. Кучма; отв. ред. Г.Г. Литаврин. СПб., 2002; Кекавмен. Советы и рассказы: Поучение византийского полководца XI века / Подг. текста, введ., пер., коммент. Г.Г. Литаврина. СПб., 2003.

12. Так описывает эти столкновения Скилица (Лев Диакон. Указ. соч. С. 127—128). Лев Диакон излагает ход событий несколько в ином порядке. Он ничего не знает об ожидании Цимисхием кораблей. После устройства лагеря император зачем-то подступает к стенам города, русы не выходят, но к концу дня все-таки появляются из города, конными и пешими. Ушедшие было в лагерь ромеи бросаются на них, обращают в бегство и загоняют в Доростол (Там же. С. 75). В этом описании, из-за путаницы в последовательности действий сторон, сами действия выглядят бессмысленными. Скилица на основании своих источников дает более верное описание хода сражения.

13. Там же. С. 76.

14. Там же. С. 208, коммент. 9.

15. Скилица датирует эту битву 20 июля (Там же. С. 129). О дате этого и последнего русско-византийского сражения см.: Сюзюмов М.Я. Вспомогательные исторические науки и внутренняя критика источников при датировке событий // ВИД. Сб. 1. Свердловск, 1974. С. 5—6; Лев Диакон. Указ. соч. С. 209, коммент. 21.

16. Имена предводителей русов в эту войну — Сфенкела и Икмора — звучат странно, не по-славянски. Как водится, возникает соблазн разглядеть в них скандинавов. Но вот что по этому поводу писала скандина-вистка Е.А. Рыдзевская: «Трудно сказать, какого происхождения были Икмор и Сфенкел, воеводы Святослава в его войнах с болгарами и Византией, лица, о которых Лев Диакон... говорит как о следующих после князя по значению. В. Томсен объясняет греческую форму Ιχμορ как передачу славянской Икморъ < сканд. Ingimarr. Эго вполне возможно; но если так, то самый факт, что греки узнали это имя в его славянской форме, говорит не в пользу преобладания варяжского элемента в дружине Святослава.

Еще менее ясен Сфенкел, Σφεγχελος... Единственное, что сближает имя Сфенкела с норманнскими именами, это близость первого его члена к именам Свенелд (Sveinaldr) и Σφέγγος — имя брата Владимира Святославича, по Кедрину, которое можно объяснять из Sveinki, как это и делает Томсен. Попытка возводить Σφεγχελος к теоретически возможному *Sveinkell < *SveinketilI представляется рискованной. Насколько мне известно, Sveinkell нигде не засвидетельствован во всей дошедшей до нас весьма богатой древнескандинавской ономастике. Интересно, что даже такой столп норманнской школы, как А.А. Куник, не решался прямо возводить имя Сфенкела к какому-нибудь северному имени» (Рыдзевская Е.А. К вопросу об устных преданиях в составе древнейшей русской летописи // Рыдзевская Е.А. Древняя Русь и Скандинавия в IX—XIV вв. (Материалы и исследования). М., 1978. С. 206).

17. Лев Диакон в развитие этой темы добавляет следующую деталь: «И вот когда наступила ночь и засиял полный круг луны, скифы вышли на равнину и начали подбирать своих мертвецов. Они нагромоздили их перед стеной, разложили много костров и сожгли, заколов при этом по обычаю предков множество пленных, мужчин и женщин. Свершив эту кровавую жертву, они задушили (несколько) грудных младенцев и петухов, топя их в водах Истра» (Лев Диакон. Указ. соч. С. 78). Как известно, описанный сюжет был воплощен на картине Г.И. Семирадского, висящей в одном из залов Исторического музея в Москве. В комментарии, сделанном М.Я. Сюзюмовым и С.А. Ивановым к этому месту у Льва Диакона, отмечается, что в 971 г., в ночь с 20 на 21 июля, когда, согласно датировке Скилицы, и происходили описанные события, «было почти новолуние и видеть что-либо издали не представлялось возможным. Отнести же битву к 970 г., когда действительно было полнолуние в ночь с 20 на 21 июля, тоже нельзя. Наиболее вероятно, что Лев Диакон допустил в этом месте ошибку, сообщая то, что ему передали очевидцы о каком-нибудь другом сражении в 970 г. ...Видимо, Лев интересовался языческими обрядами, расспрашивал о них очевидцев и для вящего драматизма объединил все имеющиеся у него сведения в рассказе о ночи перед решающей битвой. Сообщение о полной луне добавляло рассказу достоверности» (Там же. С. 209, коммент. 22. См. также: Сюзюмов М.Я. Указ. соч. С. 6—8; Иванов С.А. Болгары и русские в изображении Льва Диакона // Формирование раннефеодальных славянских народностей. М., 1981. С. 210—212).

18. Лев Диакон. Указ. соч. С. 79.

19. Там же.

20. Карышковский П.О. О мнимом болгарском источнике древнейших русских летописных сводов // Труды Одесского государственного университета. Т. 144. Серия исторических наук. Вып. 4. Одесса, 1954. С. 175; Лев Диакон. Указ. соч. С. 212, коммент. 43.

21. Костомаров Н.И. Предания первоначальной русской летописи в соображениях с русскими народными преданиями в песнях, сказках и обычаях // Костомаров Н.И. Раскол. М., 1994. С. 81.

22. Лев Диакон. Указ. соч. С. 130.

23. Там же. С. 131.

24. Об идее «золотого моста» см.: Два византийских военных трактата концах века... С. 224, прим. 345.

25. Лев Диакон. Указ. соч. С. 81.

26. Там же.

27. О том, что русы не капитулировали, много писал П.О. Карышковский. См.: Карышковский П.О. К вопросу о первоисточниках по истории походов Святослава // КСИС. Вып. 9. М., 1952. С. 60; он же. К истории балканских походов Руси при Святославе // КСИС. Вып. 14. М., 1955. С. 28—30.

28. Еще Н. Лавровский писал, что одно заглавие договора 971 г. «заключает в себе такую запутанность, такую беспорядочность, и в расположении слов, и в употреблении предлогов вообще, так непонятно в его настоящем виде, что ясно обличает самый грубый, буквальный перевод с Византийского подлинника» (Лавровский Н. О византийском элементе в языке договоров русских с греками. СПб., 1853. С. 93—94). Недавно С.М. Каштанов провел аналогию между грамотой Святослава и современными ей латинскими актами, составленными в Риальто (Венеция) и Юстинополе (Каподистрия), выявляя близость документа, исходящего от русского князя, к византино-венецианской традиции. См.: Каштанов С.М. Об особенностях начальной части договора Святослава 971 г. // Восточная Европа в древности и средневековье. Международная договорная практика Древней Руси. IX Чтения памяти В.Т. Пашуто. Москва, 16—18 апреля 1997 г. Материалы к конференции. М., 1997. С. 18—22.

29. Составителем текста соглашения был, скорее всего, Феофил — епископ Евхаитский, который после переговоров императора со Святославом был отправлен в посольство к печенегам (Каштанов С.М. О процедуре заключения договоров между Византией и Русью в X в. // Феодальная Россия во всемирно-историческом процессе. М., 1972. С. 214, прим. 8). Об этом посольстве речь пойдет ниже.

30. Перевод перечня богов договора 971 г. представляет значительную трудность, поскольку в оригинальном летописном тексте слова не отделя-лисъ одно от другого. В 1913 г. М.Д. Приселков решил, что договор «не знает христиан в войске и державе киевского князя... что естественно после отстранения от управления Киевской державой Ольги и ее сотрудников». В доказательство автор привел вышеуказанную фразу из договора, переведя ее так: «...да имеем клятву от Бога, в него же веруем, в Перуна и в Волоса, скотья Бога» (Приселков М.Д. Очерки по церковно-политической истории Киевской Руси X—XII вв. СПб., 1913. С. 14). Ему возразил А.А. Шахматов, который отметил, что «договор упоминает о Боге, и о Перуне и Волосе; под Богом разумеется, конечно, христианский Бог» (Шахматов А.А. Заметки к древнейшей истории русской церковной жизни // Научный исторический журнал. 1914. № 4. С. 34). Такое понимание цитируемого текста было вполне традиционным для XIX в. Сам А.А. Шахматов предложил следующее прочтение: «отъ Бога, въ неже веруемъ, и отъ Перуна и отъ Волоса, скотия бога» (Шахматов А.А. История русского летописания. Т. I. Кн. 2. СПб., 2003. С. 665). Однако это могло подразумевать, что и Святослав должен был бы верить в христианского Бога. Поэтому Д.С. Лихачев, стремясь обойти противоречие, перевел фразу как «от бога, в которого веруем, — в Перуна и в Волоса, бога скота» (Повесть временных лет. М., 1996. С. 171). Примерно так же понял текст и А.Г. Кузьмин: «от бога, в которого веруем, — от Перуна, и Волоса, бога богатства» (Се Повести временных лет. Арзамас, 1993. С. 74). Отмечу, что исследователи вполне произвольно проставили знаки препинания и почему-то написали «Бог» с маленькой буквы. Г. Ловмянский вернулся к прочтению текста, предложенному А.А. Шахматовым (Ловмянский Г. Религия славян и ее упадок. СПб., 2003. С. 88). Он предположил, что «слово "верим" понималось заявителями дизъюнктивно, то есть часть из них признавала христианского Бога, а часть (в том числе и Святослав) почитала языческих богов». По его мнению, «определение "верим" указывает на христианского Бога» (Там же. С. 364, прим. 226). Недавно эту точку зрения поддержал П.С. Стефанович, в его же статье содержится анализ клятвы золотом и оружием, содержащейся в договоре (Стефанович П.С. Клятва по русско-византийским договорам X в. // ДГ. 2004 г. М., 2006. С. 391—401).

Г. Ловмянский в своей работе коснулся и культов языческих богов, упомянутых в договоре 971 г. Он обратил особое внимание на Волоса. По мнению польского исследователя, культ Волоса был совсем новым, возникшим во время болгарской войны Святослава, он поддерживался дружинниками и был принесен ими на Русь с Балкан, почему широко и не распространился среди русов. Волос произошел от св. Власия, покровителя скота. Исследователь отличает Волоса от русского «божка» Велеса, не имевшего с первым ничего общего, кроме некой схожести в имени (Ловмянский Г. Указ. соч. С. 88—91). Эта деталь очень важная, характеризующая устремления Святослава и его дружинников к землям, «куда все блага сходятся». До Ловмянского мнение о заимствовании восточными славянами культа св. Власия из Византии, посредством болгар (отсюда форма «Влас»), и превращении его в Волоса высказывал В.Й. Мансикка. Однако он не связывал это с походом Святослава в Болгарию (Мансикка В.Й. Религия восточных славян. М., 2005. С. 287—294). Построение Мансикки о Волосе недавно поддержал Л.С. Клейн (Клейн Л.С. Воскрешение Перуна. К реконструкции восточнославянского язычества. СПб., 2004. С. 141—147). Но более распространено среди исследователей мнение о местном, восточнославянском происхождении культа Волоса, который позднее перешел на св. Власия. Из последних научных работ, изданных (или переизданных) по проблеме, в которых получила отражение эта точка зрения, см.: Рыбаков Б.А. Язычество древней Руси. М., 1988. С. 419—421; Фроянов И.Я. Мятежный Новгород. Очерки истории государственности, социальной и политической борьбы конца IX — начала XIII столетия. СПб., 1992. С. 126; Иванов В.В., Топоров В.Н. Велес, Волос // Славянская мифология. М., 1995. С. 74; Аничков Е.В. Язычество и Древняя Русь. М., 2003. С. 311—313; Шеппинг Д. Мифы славянского язычества. Екатеринбург; М., 2008. С. 287—292.

31. О том, что договор вставлен в уже имевшийся летописный текст составителем «Повести временных лет», см.: Шахматов А.А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. СПб., 1908. С. 4; Лихачев Д.С. Русские летописи и их культурно-историческое значение. М.; Л., 1947. С. 36; Кузьмин А.Г. Начальные этапы древнерусского летописания. М., 1977. С. 344—345.

32. Каштанов С.М. Об особенностях начальной части договора... С. 21—22.

33. Каштанов С.М. Русские княжеские акты X—XIV вв. (до 1380 г.) // Археографический ежегодник за 1974 г. М., 1975. С. 97—98. О том, как выглядели русские печати X века, см.; Перхавко В.Б. Несколько комментариев к русско-византийским договорам X в. // Восточная Европа в древности и средневековье. Международная договорная практика Древней Руси. IX Чтения памяти В.Т. Пашуто. Москва, 16—18 апреля 1997 г. Материалы к конференции. М., 1997. С. 58—59.

34. Ясинский М.Н. Лекции по внешней истории русского права. Вып. 1. Киев, 1898. С. 38.

35. Самоквасов Д. Свидетельства современных источников о военных и договорных отношениях славяноруссов к грекам до Владимира Святославича Равноапостольного // Варшавские университетские известия. 1886. № 6. С. 37, Лонгинов А.В. Мирные договоры русских с греками, заключенные в Х веке. Историко-юридическое исследование. Одесса, 1904. С. 101; Карышковский П.О. К вопросу о первоисточниках... С. 60; Карышковский П.О. К истории балканских походов Руси... С. 29—30; Левченко М.В. Очерки по истории русско-византийских отношений. М., 1956. С. 287; Пашуто В.Т. Внешняя политика Древней Руси. М., 1968. С. 72; Сахаров А.Н. Указ. соч. С. 193—197; Литаврин Е.Г. О юридическом статусе древних русое в Византии в X столетии (Предварительные замечания) // Византийские очерки. М., 1991. С. 74; Кистерев С.Н. Два эпизода византийской дипломатии: Доростольский договор 971 г. и Девольский договор 1108 г. // ДГ. 2004 г. М., 2006. С. 410. А.В. Лонгинов даже предполагал, что «переговоры, непосредственно предшествовавшие изготовлению утвердительной грамоты Святослава, в летописной передаче не вполне иллюстрируют ее текст, вследствие чего необходимо допустить поэтическую скомканность летописного рассказа, добросовестного и правдивого, но не нашедшего себе достаточно плодовитой почвы в архивном материале. Быть может, летописец располагал только черновым, привезенным Свенельдом в Киев эскизом русского текста грамоты, в том виде, как он составлен в Доростоле при начальной обстановке, живо изображенной в летописи. Договор представлялся весьма невыгодным для Руси и оскорблял ее национальную гордость» (Лонгинов А.В. Указ. соч. С. 103).

36. О том, что Святослав нарушил договор, писал А.В. Лонгинов. См.: Там же. С. 110—111.

37. Никитин А. «Аз, Святослав, князь русский...» // Наука и религия. 1991. № 9. С. 44.

38. Лев Диакон. Указ. соч. С. 81—82.

39. Там же. С. 214, коммент. 58.

40. См., напр.: Пресняков А.Е. Лекции по русской истории. Т. 1. М., 1938. С. 83; Мавродин В.В. Образование древнерусского государства. Л., 1945. С. 285; Лев Диакон. Указ. соч. С. 214, коммент. 58. Любопытно замечание, сделанное Н.П. Кондаковым о бытовых деталях в изображении Святослава на миниатюрах рукописи Скилицы, — печенежские шапки бояр Святослава, высокая лука седла, обычная для кочевника, его трон, спинка которого заканчивается конскими головками. Р.С. Липец писала: «Святослав, удивлявший современников простотой своего воинского быта, видимо, сильно "опеченежился", переняв у своих противников и употребление в пищу конины, и отсутствие громоздкого обоза, и спанье на войлоке, и, как видно по рассматриваемой миниатюре, особенности мебели» (Липец Р.С. Эпос и Древняя Русь. М., 1969. С. 190).

41. Насонов А.Н. Тмуторокань в истории восточной Европы X века // ИЗ. Вып. 6. М., 1940. С. 98.

42. Лев Диакон. Указ. соч. С. 214, коммент. 59.

43. Оригинальные замечания сделал к предполагаемому описанию Святослава М.Б. Свердлов. По его мнению, князь «придерживался или западноевропейской моды брить лицо и оставлять усы, противопоставляя себя во внешнем виде массе простого населения Руси, или походил на верховного княжеского бога» (Перуна) (Свердлов М.Б. Домонгольская Русь: Князь и княжеская власть на Руси VI — первой трети XIII в. СПб., 2003. С. 227).

44. Карамзин Н.М. История государства Российского: В 12 т. Т. 1. М., 1989. С. 138. Из работ последнего времени см.: Толочко П.П. Древняя Русь. Очерки социально-политической истории. Киев, 1987. С. 46; Толочко П.П. Кочевые народы степей и Киевская Русь. Киев, 1999. С. 61—63.

45. О тождестве Сфенкела и Свенельда писали: Гедеонов С.А. Варяги и Русь. М., 2004. С. 198; Дринов М.С. Южные славяне и Византия в X веке. М., 1876. С. 104; Иречек К. История булгар. Варшава, 1877. С. 175; Белов Е. Борьба великого князя киевского Святослава Игоревича с императором Иоанном Цимисхием // ЖМНП. 1873. Декабрь. С. 179, 183; Трушевський М.С. Історія України-Руси. Т. 1. Київ, 1991. С. 474; Успенский Ф.И. Значение походов Святослава в Болгарию // ВДИ. 1939. № 4. С. 95; Тихомиров М.Н. Исторические связи русского народа с южными славянами с древнейших времен до половины XVII в. // Тихомиров М.Н. Исторические связи России со славянскими странами и Византией. М., 1969. С. 118; Половой Н.Я. О русско-хазарских отношениях в 40-х гг. X в. // Записки Одесского археологического общества. Т. 1 (34). Одесса, 1960. С. 353.

О их различии см.: Тебеньков М. Древнейшие сношения Руси с прикаспийскими странами и поэма «Искандер-наме» Низами как источник для характеристики этих сношений. Тифлис, 1896. С. 66—67; Рыдзевская Е.А. Указ. соч. С. 206; Приселков М.Д. Киевское государство второй половины X в. по византийским источникам // Ученые записки ЛГУ. № 73. Серия исторических наук. Вып. 8. Л., 1941. С. 244; Мавродин В.В. Указ. соч. С. 270; Лев Диакон. Указ. соч. С. 206, коммент. 25; Кузьмин А. Падение Перуна. Становление христианства на Руси. М., 1988. С. 8. Отмечу, что в XIX в. некоторыми исследователями периодически делались попытки доказать, что даже в летописи под 945 и 971 гг. речь идет о разных воеводах (о двух или даже трех). В качестве аргумента указывалось, что в различных летописных текстах имя Свенельда имеет разное написание — Свенегедд, Свеналд, Свентелд. Кроме того, Свенельд прожил подозрительно долгую жизнь, и это притом что в течение почти тридцати лет (945—971 гг.) о нем ничего не известно. См.: Шлецер А.Л. Нестор. Т. 3. СПб., 1819. С. 293; Срезневский И.И. Чтения о древних русских летописях // Срезневский И.И. Статьи о древних русских летописях (1853—1866). СПб., 1903. С. 34—35; Тебеньков М. Указ. соч. С. 65. Против этого мнения весьма убедительно выступали С.А. Гедеонов и А.А. Шахматов, доказывая, что летопись имеет в виду одного и того же человека. См.: Гедеонов С.А. Отрывки из исследования о варяжском вопросе // Приложения к тому III Записок Имп. АН. № 4. СПб., 1863. С. 250—253; Гедеонов С.А. Варяги и Русь... С. 196—198; Шахматов А.А. Мстислав Лютый в русской поэзии. Харьков, 1908. С. 3—11. Отмечу, при этом А.А. Шахматов признавал большую часть мест летописи, где упомянут Свенельд — под 945, 946, 971 и 972 гг. — вставками, появившимися лишь в Начальном своде конца XI в. (Шахматов А.А. Разыскания... С. 371).

46. Н.И. Костомаров считал, что такая деталь, как стоимость лошадиной головы, едва ли «сохранилась бы в изустном предании, поэтому надо бы допустить, что или об этом существовало подробное сказание, или дума, но летописец сократил ее, или же летописец прибавил эту черту к изустному преданию по собственному соображению». См.: Костомаров Н.И. Указ. соч. С. 83.

47. Историкам казалось необъяснимым зимнее сидение князя в Белобережье. Чего он ждал? Неужели Святослав думал, что печенеги весной уйдут сами, отказавшись от перспективы отобрать у русов добычу, захваченную в ходе балканского похода? А. Чертков не мог объяснить летописный факт «иначе как существованием вольных ватаг Руссов на разных островах и берегах Черного моря, имевших тут свои притоны, для грабежа "по морю Русскому". Допустив это, весьма легко понять, от чего Святослав остался зимовать на Белобережье... Он мог надеяться в продолжении зимы собрать всех Руссов, живших на самих островах Черного моря, и весной, разбив Печенегов, не только возвратиться со славой на Русь, после 4-летней войны, но, может быть, имея намерение предпринять что-нибудь, сходное с его характером, и против самого Царьграда» (Чертков А. Указ. соч. С. 244). Через 100 лет Б.Д. Греков связывал длительную остановку Святослава с какими-то «его дальнейшими политическими планами» (Греков Б.Д. Киевская Русь. М., 1953. С. 467). Наконец, еще через полвека А.Л. Никитин писал о долгом ожидании князем попутного ветра, чтобы уйти морем к Керченскому проливу. В результате Святослав дождался того, что на русов на Белобережье (!) напали печенеги и всех перебили (Никитин А. Указ. соч. С. 45). Эти предположения, накопленные наукой за 150 лет, легко опровергнуть. Несомненно, что в устье Днепра имелось некоторое славянорусское население, но вряд ли из него можно было собрать армию, хотя бы потому, что Святослава оно, судя по ценам на конину, не жаловало. Про устремления Святослава в направлении Приазовья также говорить не приходится — путь туда мимо Херсона был князю закрыт в результате русско-византийского договора. Вряд ли Святослав в тех условиях стал бы еще больше раздражать Константинополь. Кроме того, это предположение противоречит указанию летописи. Нет, Святослав мог идти только в Киев и ниоткуда, кроме Поднепровья, он не мог получить помощь. И вот эта помощь к нему почему-то так и не пришла, хотя известие о бедственном положении отца в Белобережье не могло не дойти до Ярополка.

48. Радзивиловская летопись. Т. 1: Факсимильное воспроизведение рукописи. СПб.; М., 1994. Л. 40 об.

49. Лев Диакон. Указ. соч. С. 82.

50. ПСРЛ. Т. 23. СПб., 1910. С. 9—10; Т. 28. М.;Л., 1963. С. 16, 176.

51. Львовская летопись (ПСРЛ. Т. 20). М., 2005. С. 63.

52. Шахматов А.А. Разыскания... С. 132.

53. Липец Р.С. Отражение этнокультурных связей Киевской Руси в сказаниях о Святославе Игоревиче (X в.) // Этническая история и фольклор. М., 1977. С. 250—252.

54. Там же. С. 256.

55. Демин А.С. Поэтика древнерусской литературы (XI—XIII вв.). М., 2009. С. 248—250.

56. Щербатов М.М. История Российская от древнейших времен. Т. 1. СПб., 1770. С. 238. Примерно так же рассуждал в середине XIX в. И.Д. Беляев: «Каким же образом спасся Свенельд, мы не знаем, да и знать не имеем нужды; но что он спасся, в этом ничего нет мудреного, не на каждом же бою все погибают; да и ни откуда не видно, чтобы Печенеги смогли истребить всю дружину Святославову, иное дело, им нужна была хорошая добыча и смерть грозного Святослава, о которой просили их Болгары или Греки, а за Свенельдом им не было нужды много хлопотать». См.: Беляев И.Д. История России от древнейших времен. Т. 1. Соч. Сергея Соловьева // Москвитянин. 1851. № 18. Сентябрь. С. 377.

57. ПСРЛ. Т. 37. Л., 1982. С. 22.

58. Татищев В.Н. История Российская. Т. 1. М.; Л., 1962. С. 111.

59. Рыбаков Б.А. Первые века русской истории. М., 1964. С. 47; Рыбаков Б.А. Язычество древней Руси... С. 380, прим. 145.

60. Кузьмин А. Падение Перуна... С. 7—8.

61. Соловьев С.М. Сочинения: В 18 кн. Кн. 1. М., 1988. С. 160—161.

62. Гумилев Л.Н. Древняя Русь и Великая степь. М., 1992. С. 236—238.

63. Фроянов И.Я. Рабство и данничество у восточных славян (VI—X вв.). СПб., 1996. С. 348—359. Ранее А.М. Членов высказывал сходное предположение, которое он, правда, скомпрометировал своими рассуждениями о варяжско-печенежском заговоре, якобы организованном против Святослава Свенельдом и Курей. См.: Членов А.М. По следам Добрыни. М., 1986. С. 240—252.

64. Татищев В.Н. Указ. соч. С. 111.

65. Там же. С. 372.

66. Археологи обнаружили на Старокиевской горе в Киеве языческое капище, при сооружении которого были использованы остатки каменного сооружения с фресковой росписью. Высказывалось предположение, что это сооружение — один из храмов, разрушенных по приказу Святослава (Боровский Я.Е. Мифологический мир древних киевлян. Киев, 1982. С. 47—48; Килиевич С.Р. Детинец Киева IX — первой половины XII в. Киев, 1982. С. 57; Рыбаков Б.А. Язычество древней Руси... С. 392; Рапов О.М. Русская церковь в IX — первой трети XII в. Принятие христианства. М., 1988. С. 403, прим. 126; Брайчевский М.Ю. Утверждение христианства на Руси. Киев, 1989. С. 121). Однако обстоятельства ухода Святослава из Киева и гибели князя от рук печенегов после поражения в Болгарии таковы, что его приказ о разрушении храмов вряд ли был бы выполнен. Он мог бытъ отдан Святославом, только когда князь еще находился в Киеве. Если разрушенный храм действительно был разобран в конце 960-х, а не в начале 980-х гг. во время языческой реакции Владимира Святославича, то это дает нам любопытную информацию к размышлению об обстоятельствах, при которых Святослав покинул «мать городов русских» после смерти Ольги, но вовсе не подтверждает рассказ Иоакимовской летописи.

67. В.Н. Татищев подробно рассказал историю приобретения Иоакимовской летописи, которая сводилась к следующему. Собирая материалы для своей «Истории», он всюду искал «полнейших манускриптов для описания или пропитания. Между многоми людьми и местами, где оных чаял, просил я ближнего свойственника Мелхиседека Борсчова (который по многим монастырям игуменом, наконец, архимандритом Бизюкова монастыря был), чтоб мне дал обстоятельное известие, где какие древние истории в книгохранилищах находятся, а ежели в Бизюкове монастыре есть, то б прислал мне для просмотрения, ибо я видал, что он в книгах мало знал и меньше охоты к ним имел» (Татищев В.Н. Указ. соч. С. 107). На эту просьбу Мелхиседек ответил, что в Бизюковом монастыре есть монах Вениамин, который собрал по монастырям много древних книг. Архимандрит попросил Вениамина отдать Татищеву хотя бы одну рукопись. Вениамин якобы отобрал три тетради и собирался сам ехать к Татищеву, но заболел. Борщов переслал с письмом эти три тетради. Они содержали в себе список «новым письмом» с одной летописи, которая, по мнению Татищева, была написана более «древним писателем — нежели Нестор». Татищев приписал ее Иоакиму, епископу Новгородскому, который приехал на Русь после крещения Владимира. Летопись начиналась с расселения народов и обрывалась после рассказа о крещении Руси при Владимире Святом. Мелхиседек просил тетради вернуть немедленно по прочтении. Татищев эту просьбу выполнил, но в свою очередь попросил выслать подлинник, так как считал, что список, который высылал Борщов, написан специально для отправки историку. Вместо ответа Татищев получил известие, что Мелхиседек умер, а его «пожитки» частью растащили остальные монахи, а частью указом Синода запечатаны. Так историк остался и без летописи, и без списка. Тогда он начал наводить справки о монахе Вениамине, истинном владельце рукописи. В монастыре оказался всего один монах под именем Вениамин — казначей монастыря, который сообщил, что тетради принадлежали самому Мелхиседеку и тот сделал загадочный список в Сибири. Когда Мелхиседека просили дать почитать эти тетради, он говорил, что они чужие, или просто отказывал. Из этого Татищев делал вывод, что «Вениамин монах токмо для закрытия вымышлен» (Там же. С. 113—114). В итоге он внес выписанные им отрывки из Иоакимовской летописи в «Историю Российскую» в качестве отдельной главы.

68. М.Н. Тихомиров, отмечая «ту необыкновенную тщательность», с которой Татищев собирал и изучал источники, особо подчеркивал, что «совершенно неправильно обвинять Татищева в обмане, жертвой которого явился он сам», тем более что Иоакимовская летопись «передает, хотя и вымышленные, но все же вероятные факты» (Тихомиров М.Н. В.Н. Татищев // ИМ. 1940. № 6. С. 50, 54—55). Тем самым Татищев выводился из-под удара, но Иоакимовская летопись теряла свою источниковую значимость. Обманщиком назывался Мелхиседек Борщов.

69. Толочко А. «История Российская» Василия Татищева: источники и известия. М.; Киев, 2005. С. 21. До Толочко никто не сомневался в том, что в распоряжении Татищева был фонд источников, не сохранившихся до нашего времени. См., напр.: Лурье Я.С. Россия древняя и Россия новая. СПб., 1997. С. 44 и сл.

70. Толочко А. Указ. соч. С. 22.

71. Там же. С. 7.

72. Там же. С. 241.

73. Там же. С. 229, прим. 87.

74. Гиляров Ф. Предания русской начальной летописи. М., 1878. С. 283.

75. Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. (ПСРЛ. Т. 3). М., 2000. С. 159—160.

76. Татищев В.Н. Указ. соч. С. 112—113.

77. Янин В.Л. Летописные рассказы о крещении новгородцев (о возможном источнике Иоакимовской летописи) // Русский город. М., 1984. Вып. 7. С. 55—56.

78. Из работ последнего времени необходимо указать исследование Н.И. Щавелевой, которая пришла к выводу, что «в распоряжении Длугоша имелись две русские летописи: одна представляла Южнорусский свод первой трети XIII в., отредактированный в интересах смоленского княжеского дома, другим источником являлся Смоленский летописный свод, в основание которого были положены Радзивиловская (в раннем списке) и Софийская I летописи (последняя была также дополнена по Новгородской IV и Новгородской I)» (Щавелева Н.И. Древняя Русь в «Польской истории» Яна Длугоша (книги I—VI): Текст, перевод, комментарий. М., 2004. С. 52).

79. Там же. С. 229.

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница