Поиск



Счетчики






Яндекс.Метрика





2.2. Проблема этнической принадлежности салтово-маяцкой культуры и взгляды М.И. Артамонова по данному вопросу

В отечественной науке конца XIX — 30-х гг. XX вв. вопрос об этнической принадлежности населения Хазарии решался рядом исследователей именно в связи с изучением салтовской культуры. Салтово-маяцкая культура, по сходству с памятниками Северного Кавказа рассматривалась при этом как культура аланская. Как мы видели ранее, в своих работах 30—50-х гг. Артамонов М.И. не однократно поднимал вопрос об этнической принадлежности салтово-маяцкой культуры и соответственно культуры Хазарского каганата.

Так, еще в 1940 г. Артамонов М.И писал, что результаты раскопок в Саркеле и его округе, «доставили вещественные памятники, представляющие территориально-хронологический вариант той же Салтовской культуры, свидетельствующей, что население Нижнего Дона и салтово-маяцкого района принадлежало к одной и той же культурно-этнической среде»1, при этом, по его мнению, аланская принадлежность салтовской культуры, к которой он относил и памятники Нижнего Дона, не бесспорна.

Затем, при обсуждении статьи в «Правде» на заседании МО ИИМК в январе 1952 г., М.И. Артамонов говорил, что новые археологические данные полученные в результате работ Саркелской и Волго-Донской экспедиции установили наличие на территории Нижнего Дона значительного числа поселений салтовского типа.2 Теперь уже нельзя говорить, отмечал Артамонов М.И., что это культура ограниченного района между Донцом и Средним Доном. Вместе с ранее открытыми на Донце, на Нижнем Дону, на Маныче и по Азовскому побережью, эти поселения существенно расширяли область распространения салтовской культуры. Известно также, говорил М.И. Артамонов, какое распространение имела салтовская культура достигая Дуная и Болгарии. В силу этого ученый считал, что салтовскую культуру надо рассматривать как культуру кочевников, осевших на землю. Это культура степей Восточной Европы. К тому же не существовало, по его мнению, убедительных доказательств того, что эта культура не могла быть хазаро-болгарской.

Отвечая на вопрос — кому же принадлежит салтовская культура, хазарам или аланам, М.И. Артамонов отмечал, что с северокавказскими аланами ее роднит обряд погребения в катакомбах и керамика, восходящая к местным формам, бытовавшим в сармато-аланской среде в первой половине I тыс. н.э. Все же другие признаки этой культуры никаких специфически аланских черт не имеют.

Еще в 1935 г. на XI пленуме ГАИМК, в своем докладе об итогах работы Саркелской экспедиции М.И. Артамонов говорил, что «особенности вещественного комплекса Саркела не замыкаются в его пределах, а, повторяясь в памятниках Нижнего Дона и Приазовья и отчасти Кубани, определяют пока что этот район как особую культурную провинцию, отличающуюся рядом черт от того, что нам известно по памятникам салтово-маяцкого типа и могильникам Северного Кавказа».3 Один из характерных элементов — своеобразные большие котлообразные сосуды с внутренними ушками для подвешивания Левобережного городища, известные по находкам на городище Абоба-Плиска в Болгарии и вовсе неизвестные, на период 20—30-х годов, в инвентаре салтовского типа.4

Так же, в своей монографии 1935 года «Средневековые поселения на нижнем Дону», Артамонов М.И. обращал внимание на рисунки на стенах Маяцкого и Цымлянского городищ.5 Целому ряду линейных знаков на цимлянских кирпичах Артамонов М.И. находил самые ближайшие аналогии и очень сходные образцы не только со знаками на камнях городищ салтово-маяцкого типа, но и с начертаниями такого же характера и стиля на камнях и кирпичах того же Абобского городища. При этом, близкое сходство, по его мнению, несомненно не только в начертании, но и в общем построении их, и в комбинации отдельных фигур в сложные знаки. Например, среди изображений на кирпичах Цимлянского городища М.И. Артамонов выделял большую группу лабиринтов — фигур, неизвестных в Маяцком городище, но встречающихся на камнях из Абоба-Плиски. Наряду со знаками, в Абобском городище встречены и рисунки, представляющие главным образом животных, напоминающие соответствующие находки с Цимлянского и Маяцкого городищ. По мнению Артамонова М.И., «вопрос соотношения маяцких и цимлянских начертаний, с одной стороны с изображениями Северного Кавказа, с другой — с изображениям Дунайской Болгарии, является очень важным в определении этнического состава населения той и другой области в эпоху бытования этих начертаний».6 При этом, отмечал ученый, нельзя не учесть как сходство некоторых других культурных элементов этих областей (например, сосуды с внутренними ушками), так и указаний древних авторов на родство болгар с хазарами, и на местоприбывание их до переселения на Дунай в окрестностях Азовского моря.

Далее, уже в 1952 году при обсуждении статьи в «Правде» на заседании МО ИИМК, наряду с указанными выше признаками, М.И. Артамонов хазаро-болгарскую принадлежность салтовской культуры выводил и из тюркоязычности ее носителей. Решающее значение, по мнению ученого, в решении вопроса этнической принадлежности салтовской культуры имела дешифровка тюркских надписей на новочеркасских баклажках и надписей на стенах Маяцкого городища, совпадающих и по алфавиту и по языку с надписями на сосудах и кирпичах Саркела.7 Этот язык тюркский, алфавит архоно-енисейский, с некоторыми дополнениями. Следовательно, считал М.И. Артамонов, в создании салтово-маяцкой культуры участвовали тюрки. Конечно, можно предположить, говорил М.И. Артамонов, что надписи на баклажках и камнях Маяцкого городища принадлежали тюркам, господствующим над местным населением Подонья, в этническом отношении не имевшим с ними ничего общего. Однако, такое предположение, по его мнению, находилось в резком противоречии с общим характером салтовской культуры, обнаруживающей свою тесную связь с кочевым бытом, и, очевидно, принадлежащей не исконным земледельцам, а оседающим кочевникам.

Артамонов М.И. выражал категорическое несогласие с общепринятой в научной литературе точкой зрения, что земледельческая салтовская культура могла быть только результатом расселения исконно земледельческого племени алан с Северного Кавказа, что она не могла сложиться путем оседания кочевников в период господства Хазарского каганата. Совершенно невозможно, говорил ученый, что эта часть алан к VIII веку настолько размножилась и усилилась, что, не взирая на господство в степях кочевников, да еще этнически совершенно чуждого происхождения, усеяла своими поселениями степи и лесостепь вплоть до Воронежа8. Оседлость и земледелие болгаро-хазарских племен никакого отношения к аланскому земледелию на Северном Кавказе не имели, отмечал М.И. Артамонов. Об этом особенно убедительно свидетельствовали, по его мнению, характерные для хазарского периода злаки, найденные в Саркеле — карликовая пшеница и двурядный ячмень, неизвестные в европейских культурах дохазарского времени и синхронных с хазарским. Зато эти злаки хорошо известны в Средней Азии и Иране. Вот откуда они явились в Хазарию, которая именно с этими странами поддерживала тесные связи.

Все известные средневековые памятники VIII—X вв. на территории Хазарского каганата свидетельствовали, по мнению М.И. Артамонова, об оседлости населения Хазарии; большое количество этих поселений характеризовало развитие культуры Хазарии. Артамонов М.И. отмечал, что кочевые отряды в составе Хазарии несомненно были и, вероятно, это были сами хазары, кочевавшие в рамках хазарского двора, основное же население было оседлое, причем это население представляло оседающих степных кочевников9.

Итак, рассматривая хазар как часть болгарских племен, и сравнивая памятники территории Хазарии с известными болгарскими памятниками Дунайской Болгарии, Артамонов М.И. считал, что оседлая степная культура Хазарского каганата является культурой болгаро-хазарской. В ее составе было оседлое земледельческое население, которое появилось в результате социально-экономического порядка, который имел место в VIII—X вв. в хазаро-болгарском населении.

Эта точка зрения М.И. Артамонова не находила поддержки у других исследователей салтово-маяцкой культуры. Одним из главных оппонентов М.И. Артамонова по данной проблеме стал его ученик Ляпушкин И.И.

В ходе своего выступления, при обсуждении статьи П. Иванова в «Правде» в Ленинградском отделении ИИМК 11 января 1952 г., не останавливаясь специально на вопросе этнического происхождения, Ляпушкин И.И. все же отмечал, что салтово-маяцкая культура во многих своих элементах (тип поселения, обряд погребения, жилища, керамика) имела свои ближайшие аналогии в культуре Северного Кавказа.10 Так что целесообразнее представить себе, что носители этой культуры являлись переселенцами с Северного Кавказа. Ляпушкин И.И. подчеркивал, что не могли вчерашние кочевники создать оседлую земледельческую культуру, имевшую древние традиции.

Ляпушкин И.И. считал, что культура эта зародилась на широких просторах юго-востока Европы, но после IV в., с момента продвижения гуннов на запад, следы этой культуры в степной и лесостепной части исчезают, сохраняясь лишь на огромной территории, в пределах предгорья Северного Кавказа. В последующий период, после гунно-аварского передвижения на юге, начиная с VII в., началось некоторое затишье, несомненно, связанное с образованием Хазарского каганата, что дало возможность занять территорию юго-востока, в первую очередь, пограничья лесостепи и степи, оседлым племенам. Такими оседлыми племенами, по его мнению, и были племена Северного Кавказа — аланы, носители салтово-маяцкой культуры11.

Однако, это не значит, отмечал Ляпушкин И.И., что в рамках Хазарского каганата (в широком смысле), наряду с основной массой местного оседлого населения не могло существовать оседлого населения, образовавшегося за счет части кочевников, что, по-видимому, и нашло свое отражение в существовании различных обрядов захоронения у населения салтово-маяцкой культуры — катакомбного и ямного (Зливки), отличающихся также антропологически.12 Возможно, считал ученый, что захоронения зливкинского типа и являются той частью кочевого населения Хазарского каганата, которая под влиянием местного оседлого населения стала переходить к оседлому образу жизни. В этом плане возможно, что ряд поселений салтово-маяцкой культуры, в более позднее время и принадлежал вчерашним кочевникам. Но хазаро-болгарское племенное ядро каганата, безусловно, было полукочевым.

Ляпушкин И.И. считал, что утверждение М.И. Артамонова, о том, что земледельческая салтово-маяцкая культура принадлежала осевшим болгаро-хазарским кочевым племенам являлось не обоснованным. По его мнению, эта культура не хазаро-болгарская, не вчерашних кочевников, а культура аланская, местного, оседлого населения, имеющая длительную историю своего развития, временно, в период гуннского нашествия исчезнувшая в пограничье лесостепи и степи, и вновь восстановившаяся в период, когда в южной степи сложилось относительное затишье, напрямую связанное с образованием сильного Хазарского каганата. Поэтому несомненно, что салтово-маяцкая культура принадлежит именно к хазарскому времени.

Данная дискуссия была продолжена И.И. Ляпушкиным на страницах I тома Трудов ВДЭ в работе «Памятники салтово-маяцкой культуры в бассейне р. Дона».13 Именно здесь И.И. Ляпушкиным было отмечено, что салтово-маяцкая культура являлась далеко не единым целым, как это было принято считать с первых дней ее открытия. Наиболее ярко эта неоднородность выступала в могильниках культуры, где уже были выявлены два обряда захоронений — катакомбный (Салтово) и ямный (Зливки). Существенным отличием являлся также разный антропологический тип погребенных в Салтове (длинноголовый) и Зливках (короткоголовый).

О неоднородном характере салтово-маяцкой культуры свидетельствовали, по мнению И.И. Ляпушкина, и материалы поселений, в первую очередь жилых построек. На поселениях салтово-маяцкой культуры встречались два основных типа жилищ — прямоугольные полуземляночные жилища столбовой конструкции (Маяцкое, Суворовское и Карнауховское) и овальные полуземлянки юртообразного типа (Правобережное Цимлянское городище). При этом каждому поселению, отмечал исследователь, как правило, были свойственны жилища лишь одного какого-либо типа (исключение составлял многослойный и многоэтничный Саркел). Делом ближайшего будущего Ляпушкин И.И. считал доказательство связи между катакомбным типом погребения и прямоугольными полуземляночными жилищами с одной стороны, и овальными юртообразными полуземлянками и ямным типом погребения с другой.

Таким образом, салтово-маяцкая культура не представляла единого целого. Этого не заметили, отмечал Ляпушкин И.И., ни те, кто доказывал принадлежность памятников салтово-маяцкой культуры аланам и объединял вместе с Салтовским могильником Зливкинский и ему подобные могильники (Спицын А.А., Городцов В.А., Готье Ю.В.), ни Артамонов М.И., объединивший в одну «культурно-этническую среду» население Нижнего Подонья и Верхнего Салтова.

Вопрос об этнической принадлежности салтово-маяцкой культуры решался И.И. Ляпушкиным следующим образом: население памятников Верхнесалтовского типа должно относится к аланам, население группы памятников зливкинского типа — к болгарам.14 Что касается культуры Саркела IX—X вв., то ее, по мнению исследователя, следовало рассматривать как салтово-маяцкую лишь в широком понимании этого термина, но не отождествлять с культурой Верхнего Салтова, а, тем самым, с культурой Северного Кавказа.

Результатом общего хода дискуссии по хазарской проблеме 50-х гг. стало некоторое «смягчение» взглядов Артамонова М.И. в вопросе этнической принадлежности салтово-маяцкой культуры в его научных работах конца 50—70-х гг. Им, как и прежде, отмечалось, что салтовская культура представляла близкое сходство не только с северокавказскими аланами, общность происхождения связывала ее также с культурами дунайских и камских болгар, тюркская языковая принадлежность которых не вызывала сомнений.

Артамонов М.И. уже в своей работе «Саркел-Белая Вежа» (Труды ВДЭ, Т. 1) согласился с мнением Ляпушкина И.И., что салтовская культура в широком понимании этого термина не может считаться монолитной: она охватывала разные племена. Действительно, наряду с погребениями в подземных камерах, катакомбах, свойственных салтовской культуре в узком смысле этого понятия и северкавказским аланам, имелись не только отдельные погребения, но и целые могильники с захоронениями в простых ямах (Зливкинский могильник); наряду с вытянутым положением покойников встречалось скорченное; кроме длинноголового физического типа населения, преимущественно в катакомбных могилах, здесь был представлен короткоголовый тип, да еще в сочетании с монголоидными чертами, в ямных захоронениях. Все это свидетельствовало, писал Артамонов М.И., о сложном составе носителей салтовской культуры, распадающихся, по крайней мере, на две различные расовые группы, смешивающиеся между собой.15

Не отрицая аланской (иранской) основы салтовской культуры, все же вероятно полагать, отмечал М.И. Артамонов в своем докладе на археологической конференции в АН Венгрии в 1955 году, что она охватывала племена в большей или меньшей степени смешенные с тюрками и отюреченные в языковом отношении.16 Такими именно были болгары, оставшиеся в степях Причерноморья и в Поволжье. Именно болгарам, судя по всем данным, принадлежала «зливкинская культура».17 Возможно, такими же, по мнению Артамонова М.И., были и сами хазары, если исходить из свидетельств арабских писателей о близости хазарского и болгарского языков, и об отличии болгар и хазар от тюрок.

Под названием «салтовская» или «салтово-маяцкая» культура, писал Артамонов М.И. уже в своих поздних работах в 70-е гг., объединялось несколько различных этнических культур, близко сходных между собой в части керамики, вооружения, конского снаряжения и других элементов культуры, распространившихся из общих центров ремесленного производства и соответствующих потребностям разных народов или племен с более или менее одинаковым уровнем социально-экономического развития и сходными формами хозяйства и быта.18 Однако, наряду со сходством, у них наблюдались и существенные различия в устойчиво сохраняющихся, традиционных этнографических признаках, в археологических данных, особенно отчетливо проявляющихся в погребальном обряде, но заметных и в других элементах культуры. Наряду с собственно салтовской культурой междуречья Дона и Донца, М.И. Артамонов называл зливкинскую культуру Нижнего Дона, хазарскую культуру Нижней Волги и Северного Дагестана, аланскую культуру центральной части Северного Кавказа, болгарскую культуру Камы и Средней Волги.

В общем и целом, отмечал М.И. Артамонов, они принадлежали двум этнолингвистическим группа древнего населения Юго-Восточной Европы — ираноязычным аланам, оставшимся от предшествующего сарматского периода, и тюркоязычным болгарам и хазарам, явившимся в Восточную Европу вместе с гуннами, наследовавшим в значительной мере культуры своих предшественников, с одной стороны, а с другой, обогатившим местное население новыми культурными элементами, принесенными из Азии.19 Этим и объяснялось, по мнению Артамонова М.И., близкое сходство аланской и болгаро-хазарской культур, объединенных в границах Хазарского каганата, но сохранивших при этом и характерные для каждой из них в отдельности этнографические признаки.

Итак, самым главным результатом этой научной дискуссии стало то, что совместными усилиями Ляпушкина И.И. и Артамонова М.И. был сделан дальнейший шаг не только в определении этнической принадлежности основных этнических групп салтово-маяцкой культуры — алан и болгар, но и выделении отдельных вариантов внутри данной археологической культуры. Итоги этой дискуссии, несомненно, повлияли на развитие научной концепции М.И. Артамонова.

В заключение главы следует отметить, что именно результаты археологических исследований Волго-Донской экспедиции 1949—1951 года, под руководством М.И. Артамонова, способствовали продвижению хазарского археологического направления на более высокий уровень развития. Полученный в ходе работ богатый новый археологический материал позволил не только М.И. Артамонову, но и другим молодым ученым в значительной степени продвинуться в решении многочисленных проблемных вопросов истории Хазарского государства. Этот большой исследовательский коллектив положил начало новому археологическому направлению в отечественной науке — хазароведению.

Кроме того, в ходе анализа научных дискуссий начала 50-х годов, была отчетливо представлена во многом уже сложившаяся научная концепция истории и археологии Хазарского каганата М.И. Артамонова. Однако, сам М.И. Артамонов не считал свою концепцию свободной от отдельных ошибок, и был открыт для новых идей и мнений, что и было продемонстрировано на страницах Трудов ВДЭ. К тому же, мы видели, как конструктивные научные дискуссии положительно повлияли на развитие научной концепции исследователя, что отчетливо прослеживается при анализе поздних работ М.И. Артамонова по проблемам истории и археологии Хазарии.

Примечания

1. Артамонов М.И. Саркел и некоторые другие укрепления в северо-западной Хазарии. С. 162.

2. Стенограмма заседания Ученого совета МО ИИМК от 3 января 1952 г. // Рукописный архив РАН. — Ф. 1909, оп. 1. Ед. хр. 190. Л. 9.

3. Протокол и Стенограмма XI пленума ГАИМК 7—9 февраля 1935 г. // Рукописный архив ИИМК РАН. — Ф. 2, оп. 1, 1935. Дело 6.

4. Там же.

5. Артамонов М.И. Средневековые поселения на Нижнем Дону. С. 103.

6. Там же. С. 106.

7. Стенограмма заседания Ученого совета МО ИИМК от 3 января 1952 г. II Рукописный архив АН РАН. — Ф. 1909, оп. 1. Ед. хр. 190, л. 12.

8. Там же. Л. 11.

9. Там же. Л. 68.

10. Стенограмма заседания сектора Средней Азии и Кавказа... // Рукописный архив ИИМК РАН. — Ф. 312, оп. 1, 1952. Дело 356. Л. 66.

11. Там же.

12. Там же. Л. 67.

13. Ляпушкин И.И. Памятники салтово-маяцкой культуры в бассейне р.Дона. С. 137—150.

14. Там же. С. 146—147.

15. Артамонов М.И. Саркел-Белая Вежа. С. 47.

16. Артамонов М.И. Хазарская крепость Саркел / М.И. Артамонов // Acta Archaeologica academiae sientiarum Hungaricae. — Budapest, 1956. — VII. — С. 321—341.

17. Там же. С. 333.

18. Артамонов М.И. Болгарские культуры Северного и Западного Причерноморья / М.И. Артамонов // Доклады Географического общества СССР. — 1970. — Вып. 15. — С. 7.

19. Там же. С. 8.

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница