Поиск



Счетчики






Яндекс.Метрика





Глава вторая

ознакомившись с которой, читатель поймет, что историкам неизвестна дата рождения князя Святослава, и узнает историю гибели отца нашего героя

В большинстве летописных сводов русская история до начала XII века включительно излагается по тексту «Повести временных лет». Но и сама «Повесть временных лет» включает в себя еще более ранние летописные своды. Специалисты спорят о числе этих сводов, о месте и времени их составления, их авторстве, о времени начала летописания на Руси вообще (одни относят его к первой половине XI века, другие — к концу X века). Несомненно, что каждый из авторов сводов, предшествующих «Повести», кроме летописей, использовал какие-то другие материалы — литературные произведения, воспоминания участников событий, народные сказания, документы из княжеских и городских архивов, сведения, заимствованные у византийских авторов. Историк XIX века К.Н. Бестужев-Рюмин справедливо отмечал, что итоговый труд — «Повесть временных лет» — «является архивом, в котором хранятся следы погибших для нас произведений первоначальной нашей литературы»1.

«Повесть временных лет» была написана около 1110 года. Одни исследователи считают ее автором монаха Нестора, другие доказывают, что Нестору эта честь не принадлежит. В 1116 и 1118 годах первоначальный текст «Повести» был отредактирован. Между этими двумя редакциями есть некоторые расхождения. С редакцией 1116 года можно ознакомиться по Лаврентьевской летописи (доведена до 1305 года, дошла в списке 1377 года) и по Радзивиловской летописи (конец XV века), в которые «Повесть временных лет» была введена в качестве начальной части. Редакция же 1118 года представлена в Ипатьевской летописи (XV век). Радзивиловская летопись, доведенная до 1206 года, украшена большим количеством миниатюр (617 рисунков). Эти миниатюры были перерисованы сводчиками XV века с образцов XIII века. А.В. Арциховский писал более шестидесяти лет тому назад: «Летописные миниатюры при первом впечатлении кажутся своеобразными окнами, сквозь которые можно смотреть на исчезнувший мир древней Руси, стоит только усвоить тогдашнее восприятие формы и пространства. В окнах этих перед нами мелькают изображения, преломленные и искаженные классовой идеологией. Но это не уменьшает, а увеличивает интерес миниатюр. Идеологий, собственно говоря, две. Одна из них принадлежит заказчикам, другая — мастерам»2. Замечание справедливое, и о нем стоит помнить, не только просматривая миниатюры, но и читая сам летописный текст. Ведь не только художники, но и составители «Повести временных лет» были людьми крайне тенденциозными и выполняли волю заказчиков (в редакциях 1116 и 1118 годов — волю киевского князя Владимира Мономаха). Сводчик, опираясь на комплекс своих политических, религиозных и житейских представлений, вносил в летопись не все известные ему события, а только подходившие к его убеждениям и требованиям заказчика, остальные же безжалостно отбрасывал. И то, что во всех дошедших до нас летописях повествование о Руси IX—XII веков ведется на основе составленной в Киевской земле «Повести временных лет», отнюдь не случайно. Как будто в других землях не было своего летописания! Нет, в XI—XII веках существовало много летописных центров.

«Промономаховская» «Повесть временных лет» и ее продолжения были распространены лишь там, где правили потомки Владимира Мономаха. Наверное, существовали летописи, отражавшие интересы не только князей и монахов, но и разных городских слоев. Но произведения этих летописных традиций не дожили до наших дней. Осталась «Повесть временных лет», которая отражает тенденциозную концепцию русской истории до XII века лишь одного города, одной княжеской семьи, концепцию, позднее устроившую и московских князей. Поэтому иногда для исследователя ценнее не то, о чем «Повесть» говорит прямо, а то, о чем она как бы «проговаривается». И уж совсем драгоценностью кажутся документы — русско-византийские договоры 907, 911, 944 и 971 годов, найденные, вероятно, в каком-то княжеском архиве, переведенные и при переписывании внесенные в уже готовый летописный текст. Эти договоры — на фоне преданий о русских князьях IX—X веков, преданий, существовавших долгое время в устной форме и записанных значительно позднее описанных в них событий (еще раз подчеркну — до конца X века летописание на Руси точно не велось), — тоже своеобразные окна в давно ушедшую эпоху.

Сухой юридический текст договора сравним с твердой почвой, на которую может встать исследователь и осмотреться. Кругом — туман преданий. Вечно на одном месте не устоишь, надо двигаться дальше, и, оттолкнувшись от надежного берега, мы вновь отправляемся в плавание по неверной воде — заканчивается изложение текста договора 944 года, и нам предстоит, продолжая читать летопись, пробираться среди смутных полулегендарных образов, пытаясь в их неясных очертаниях рассмотреть реальных людей и их деяния. Нескоро мы опять ступим на твердь — договор 971 года — итог нашего путешествия...

* * *

«Повесть временных лет» в составе Лаврентьевской летописи сообщает, что, навоевавшись с греками (так русы называли византийцев — ромеев), заключив с ними соглашение, Игорь мирно княжил в Киеве. Но тут приспела осень, время сбора дани, и князь задумал пойти на древлян, чьи поселения начинались в 25 километрах от Киева. Князь решил «взять с них еще большую дань» — поясняет летописец. Остается неясным: «большую» в сравнении с чем? С той, которую князь брал в предыдущие годы? Или он, уже посетив в этом году несчастных соседей, решил повторить поход, с большей для себя пользой?

Далее летописный рассказ начинается как бы заново: «В тот год сказала дружина Игорю: "Отроки Свенельда разоделись оружием и одеждой, а мы наги. Пойдем, князь, с нами заданью, да и ты добудешь, и мы"». Нам неясно пока, кто такой этот Свенельд — в предшествующем летописном изложении о нем нет ни слова — и почему его дружинники одеты лучше дружинников Игоря. Но продолжаем далее, по тексту: «И послушал их Игорь, пошел к древлянам за данью, и прибавил к прежней дани новую (какую по счету? — А.К.), и творили насилие над ними мужи его. Взяв дань, пошел он в свой город. Возвращаясь же назад, поразмыслив, сказал он своей дружине: "Идите с данью домой, а я возвращусь и пособираю еще". И отпустил дружину свою домой, а сам с малою частью дружины вернулся, желая большего богатства. (Куда больше?! Мы уже со счета сбились. — А.К.) Древляне же, услышав, что идет снова, держали совет с князем своим Малом: "Если повадится волк к овцам, то выносит все стадо, пока не убьют его. Так и этот: если не убьем его, то всех нас погубит". И послали к нему, говоря: "Зачем снова идешь? Забрал уже всю дань". И не послушал их Игорь. И древляне, выйдя из города Искоростеня, убили Игоря и дружину его, так как было их мало. И погребен был Игорь, и есть могила его у Искоростеня в Деревской земле и до сего дня. Ольга же была в Киеве с сыном своим, ребенком Святославом, и кормилец его был Асмуд, а воевода Свенельд — отец Мстиши».

Ну вот, наконец, мы кое-что узнали о Свенельде. Правда, его присутствие здесь как бы «лишнее». Есть Ольга, ее сын «ребенок» Святослав, его кормилец Асмуд. При чем тут воевода Свенельд, который не имеет к Святославу никакого отношения, и тем более его сын Мстиша? Летописец пытается пояснить читателям, кем был упоминаемый выше Свенельд, и искусственно вставляет его имя в текст. Литературный прием!

В «Истории» византийского автора второй половины X века Льва Диакона, младшего современника событий, обстоятельства гибели Игоря описаны отлично от русской летописи. По версии Льва, Игорь, «отправившись в поход на германцев, был взят ими в плен, привязан к стволам деревьев и разорван надвое»3. Упоминание о германцах загадочно. Исследователи считают вероятным, что Лев Диакон или писец, из произведений которого хронист взял этот рассказ, «со слухов приняли форму Βερβιανοί (так называет древлян Константин Багрянородный) за Γερμανοί, — но возможно, историк хотел здесь средствами традиционной книжности подчеркнуть, что это племя живет на западе Руси... Лев Диакон счел нужным как-то маркировать эту обособленность древлян и связал ее с их местоположением на западе русской земли»4. Наша летопись не знает жутких подробностей смерти Игоря. Но не являются ли косвенным намеком на них слова, которые летописец приписывает древлянским послам, брошенным в яму по приказанию мстившей за мужа Ольги, где их и засыпали живьем: «Пуще нам Игоревой смерти»? Здесь как будто подразумевается какая-то особо жестокая смерть. На этом основании историки делают вывод, что летописцу было знакомо предание, которое изложил Лев Диакон, возможно, действительно перепутавший древлян с германцами5. Выходит, что рассказ «Истории» не только не противоречит, но даже подтверждает повествование летописи6. Еще в XX веке хуторяне Игоревки, расположенной в семи-восьми километрах от города Коростеня (Искоростеня), рассказывали, что Игоря с дружиной «гнали ночью. Те в Киев ускакать хотели, да их в болото загнали. Кони в трясине увязли. Тут их в плен и взяли». А затем показывали «то самое место — его из рода в род все знают»7. Деталь интересная, если, конечно, здесь не возникла путаница с событиями августа 1146 года, когда киевский князь Игорь Ольгович потерпел поражение в сражении с переяславским князем Изяславом Мстиславичем и был пойман в болоте...

В летописном рассказе есть много странного и даже запутанного. Например, после убийства Игоря древляне решили: «Вот убили мы князя русского; возьмем жену его Ольгу за князя нашего Мала и Святослава возьмем и сделаем ему, что захотим». Отсюда, кажется, следует, что сын Игоря ребенок, которому древляне могут сделать всё, «что захотят». Сколько же лет было Святославу в момент гибели отца? «Повесть временных лет» в составе Ипатьевской летописи помещает под 942 годом следующее сообщение: «Симеон ходил на хорватов, и победили его хорваты, и умер, оставив Петра, своего сына, княжить. В этом же году у Игоря родился Святослав»8. Симеон — царь Болгарии, Петр — его сын и наследник, Игорь — киевский князь, а Святослав — его сын, биографию которого мы пытаемся по крупинкам собрать в этой книге. Летописный текст дает нам, кажется, важнейшую информацию — год рождения нашего героя, то, с чего во все времена начинается любая анкета. Правда, во всех списках «Повести временных лет» сообщается и о том, что брак родителей Святослава — Игоря и Ольги — состоялся в 903 году, когда полулегендарный Олег, по летописям родственник и предшественник Игоря на киевском княжении, привел ему в жены Ольгу. Ни в одном списке «Повести» не сообщается о наличии у киевской княжеской четы других детей, кроме Святослава, из чего должно следовать, что в течение тридцати девяти лет у них не было детей.

Летописи считают Игоря сыном совсем уж легендарного Рюрика, который, умирая в 879 году — и, кстати, тоже явно не молодым, — оставил малолетнего отрока. Выходит, Игорь погиб спустя еще 66 лет, озаботившись, как и его отец, потомством в возрасте, когда уже пора иметь внуков, а то и правнуков. В этом сообщении заметна, пользуясь выражением Н.И. Костомарова, «странность и уродливость хронологии, под которую летописный книжник подводил события, слышанные им из преданий и сказаний»9. Конечно, можно предположить, что Игорь, как и все русские князья X века, имел много жен, а летописец, стремясь поднять престиж святой Ольги, умолчал о наличии у князя гарема и множества детей, превратив жизнь Игоря в трогательную историю любви к одной женщине и ребенку от нее10. Но сама-то Ольга в эти годы не могла иметь других мужей и детей от них! Почему она столь долгое время оставалась бездетной?! Может быть, брак Игоря и Ольги состоялся по каким-то политическим расчетам (недаром ее к Игорю «привели»)? Может, Ольга была не слишком привлекательна, и поэтому Игорь не уделял ей достаточно внимания, предпочитая других жен? Но, судя по рассказу летописей, княгиня как раз относилась к тем женщинам, которые неизменно привлекают мужчин. Если Ольга стала женой Игоря в 903 году, то к моменту гибели мужа ей должно было быть около шестидесяти лет. И, несмотря на это, древляне собираются выдать престарелую вдову (по меркам X века, совсем древнюю старушку) замуж за своего князя Мала! И это не всё! Летописцы припишут еще лет через десять семидесятилетней княгине новый успех — во время посещения Константинополя она покорит сердце византийского императора. Конечно, во все времена бывают уникальные женщины. Но X век не знал стольких способов сохранения и даже омоложения дам, сколько известно в наши дни. Византийский историограф XI века Михаил Пселл сообщает, например, что императрица Зоя (правнучка вышеупомянутого императора Константина Багрянородного), достигнув семидесяти лет, «сохранила лицо без единой морщинки и цвела юной красотой». При этом смелая женщина не стеснялась откровенных нарядов — она «пренебрегала всякого рода украшениями, не носила ни золотошитых платьев, ни ожерелий, но не надевала и грубых одежд, а прикрывала тело легким одеянием». Но годы обмануть было нельзя — царица «не могла унять дрожи в руках, и ее спина согнулась». С издевкой тот же Михаил Пселл отмечает, что если «кто-нибудь при ее неожиданном появлении бросался на землю, притворяясь будто, как ударом молнии, поражен ее видом (такую комедию перед ней разыгрывали многие), то она сразу одаривала его золотой повязкой, но если он при этом начинал пространно выражать свою благодарность, тут же приказывала заковать его в железные цепи»11. Между Зоей и нашей Ольгой есть громадная разница. Первую не занимало ничего, кроме страсти к «ароматическим растениям» и другим средствам, поставляемым в Константинополь из Индии и Египта и позволявшим продлить молодость. Ольга была человеком совсем другого склада.

Но нельзя же принимать всерьез довод нашего историографа начала XIX века Н.М. Карамзина, что император прельстился мудростью старушки! Предшественник Карамзина, историограф XVIII века М.М. Щербатов, все же допускал, что она «могла еще остатки прежней своей красоты сохранять», которые лишь «приумножались ее великой премудростью». Однако ему виделось, что «более всего воспламенялось сердце императора тем, что, взяв ее себе в жены, мнил посредством и всю пространную Россию иметь, или по крайней мере таковым супружеством, таким себе сделать союзником Святослава, что не токмо сам не будет нападать на Греков, но и от других врагов сию уже ослабевшую империю защитит»12. Этот план василевса выглядит слишком изощренным. Все-таки не следует забывать о том, что император Константин Багрянородный, якобы предлагавший киевской княгине руку и сердце, был женат и даже имел женатого сына. Поэтому можно вполне согласиться с еще одним старшим современником Карамзина, А.Л. Шлецером, поместившим это известие летописи в разряд «сказок», причем «глупых до чрезвычайности»13. Становится понятным, что, описывая Ольгу в момент посещения Царьграда, летописец представлял ее себе женщиной молодой и энергичной. Увидим, что не меньше энергии Ольга проявила и во время подавления восстания древлян. Кроме того, летописец явно не мог считать женщину шестидесяти лет матерью малолетнего ребенка. Налицо явное противоречие в летописном тексте.

Понимая всю странность хронологии жизни Игоря и Ольги, книжники в ряде поздних летописных сводов уменьшали возраст Ольги в момент ее выхода замуж за Игоря, насколько это возможно. Например, Устюжская летопись (первая четверть XVI века) сообщает, что Ольгу в возрасте десяти лет выдали замуж за взрослого Игоря14. Но за этим возрастом невесты не стоит ничего, кроме стремления как-то примирить непримиримые противоречия, имеющиеся в «Повести временных лет»15. Историки, принимавшие на вооружение данное свидетельство поздних летописцев, объясняли столь ранний возраст невесты либо какими-то политическими мотивами16, либо нравами древних русов. Иногда это выглядело курьезно. Так, С.А. Гедеонов пришел к выводу, что в момент свадьбы Ольге было два (!) года, и не видел в этом ничего странного, считая, что «браки по приличию, между малолетними, были в обычае у всех народов того времени». Это позволило ему предположить, что Ольге в 942 году исполнился 41 год. Вероятно, по мнению исследователя, в этом возрасте княгиня еще сохраняла привлекательность и могла прельстить древлянского князя17. Другие стандарты оказались у современного ученого В.В. Каргалова, который в работе о Святославе подробно описал, как немолодой уже Игорь, у которого «в лохматой бороде серебряными нитями проросла седина», брал в жены десятилетнюю Ольгу18. При чтении книги так и осталось непонятным, зачем малолетняя Ольга, происходившая, по мнению Каргалова, из незнатной семьи, была нужна Игорю, если в течение нескольких десятилетий брака между ними ничего не происходило. И только после поражения войска киевского князя от флота византийцев Ольга как бы пожалела старика, в результате чего оказалась беременна и родила Святослава19.

Если же говорить серьезно, то не только Ольгу, но и ее мужа Игоря в момент смерти сложно представить старым — уж больно он активен, слишком легко пускается в авантюры, вроде походов на греков и древлян. Непохоже, что ему под семьдесят20. Все противоречия можно разрешить, если признать, что и Игорь, и Ольга к 40-м годам X века были людьми нестарыми, а их свадьба состоялась гораздо позднее 903 года. Но летописцы не могли допустить этого, так как тогда была бы разрушена связь Игоря с Рюриком, связь, которой на самом деле не имелось. Были предания о неком варяжском князе Рюрике, к которому в сыновья определили Игоря, то ли из желания польстить Игоревым потомкам, удлинив их родословную, то ли пытаясь объяснить, откуда взялся Игорь. То, что получилось в результате, и вошло в летописи — при этом достаточно поздно, в начале XII века21. Некоторые исследователи даже считают возможным не только омолодить Игоря и Ольгу, но и указать значительно более позднее, в сравнении с летописным 912 годом, время вступления этого князя на престол, ограничивая период его правления в Киеве всего несколькими годами22. Предположение о более позднем времени заключения брака Игоря и Ольги и их относительной молодости на момент гибели князя снимает все противоречия и, как может показаться, делает рождение Святослава в 942 году вполне вероятным. Академик Б.А. Рыбаков считал, что к этому же времени относится и брак Игоря с Ольгой. Дату рождения Ольги он определял следующим образом: «Замуж в древней Руси выходили обычно в 16—18 лет. Ольга по этим расчетам родилась в 924—927 годах. В момент бесед с Константином (Багрянородным. — А.К.) ей должно было быть 28—32 года»23. Это предположение действительно позволяет объяснить, почему Ольга в середине 940-х годов имела трехлетнего сына, а в 50-х годах X века все еще оставалась молодой и привлекательной.

Считать 942 год датой рождения Святослава согласны многие историки, как признающие, так и не признающие 903 год датой женитьбы Игоря на Ольге24. И все бы сложилось в четкую картину, если бы не свидетельства русско-византийского договора 944 года и трактата Константина Багрянородного. Ведь там Святослав — взрослый человек, князь «Немогарда». Конечно, на княжеский стол его могли посадить и в малолетнем возрасте, как сына могущественного киевского князя, но в момент гибели отца он оказывается в Киеве с матерью. У некоторых исследователей даже возникло ощущение, что речь идет о каких-то двух разных Святославах25.

Однако и в «Повести временных лет» сообщается, что в 970 году у Святослава, родившегося якобы в 942 году, было по меньшей мере три взрослых сына, посаженных им на княжения. Сыновья эти были к тому времени настолько развитыми, что Святослав, самое позднее в 969 году, подарил старшему из них Ярополку в жены (или наложницы) некую «грекиню», которая позднее родила знаменитого Святополка Окаянного26. Не менее зрелым оказывается и другой Святославич — Владимир, получивший в управление Новгород. Согласно сообщению саксонского хрониста XI века Титмара, епископа Мерзебургского, Владимир умер «глубоким стариком»27. В связи с этим нельзя не вспомнить сообщение Летописца Переяславля Суздальского (первая четверть XIII века) о том, что Владимир скончался в возрасте семидесяти трех лет28. Чем в данном случае руководствовался летописец, неизвестно. Интересно, что в скандинавских сагах об Олаве Трюггвасоне, который побывал в Новгороде в начале или, самое позднее, в середине 70-х годов X века, сообщается, что Владимир тогда уже был женат. К тому же саги дают ему прозвище «Старый», что само по себе уже говорит о многом29. Чтобы соответствовать всем этим характеристикам, Владимир должен был родиться ближе к 40-м годам X века. А значит, его отец появился на свет лет на двадцать раньше — в 920-х годах. На этой датировке — как видим, очень приблизительной — можно и остановиться30. Ну а как быть с сообщением «Повести временных лет» о том, что при Святославе находился кормилец Асмуд? Не следует видеть в «кормильце» «дядьку». Кормильцы были не только наставниками, но и руководителями, советчиками, воеводами князей, оставаясь таковыми при них в течение всей их жизни. Нередко княжеские кормильцы по своему влиянию соперничали даже с отцами своих воспитанников31.

* * *

Поведение Игоря в истории с древлянской данью выглядит нелогичным. Почему его дружина вдруг почувствовала себя «нагой»? И с какой стати Игорь увеличил по ее желанию дань с древлян и попытался собрать ее дважды или трижды? Вышеупомянутый Константин Багрянородный подчеркивает, что славяне, платившие русам дань, — «вервианы» (древляне), «другувиты» (дреговичи), «кривитеины» (кривичи), «северии» (северяне) и прочие — были «пактиотами» русов. Следовательно, зависимость здесь не была односторонней: термин «пактиоты» предполагал выплату дани по договору-«пакту». Игорь же своим решением этот «пакт» нарушил, о чем и сообщили ему древляне: «Зачем снова идешь? Забрал уже всю дань».

Конечно, отправляясь из Киева собирать дань со славян, русы с последними особо не церемонились. И восточные, и византийские, и латиноязычные источники сообщают о торговле русов рабами. Арабский автор Ибн Фадлан, например, описывая свое путешествие на берега Итиля (Волги) около 922 года, рассказывает о русах, доставлявших сюда рабов для продажи, и приводит молитву такого купца: «"О, мой господь, я приехал из отдаленной страны, и со мною девушек столько-то и столько-то голов и соболей столько-то и столько-то шкур", — пока не назовет всего, что прибыло с ним из его товаров»32. Взимая таможенную пошлину с русов, царь волжских болгар, наряду с прочим товаром, получал и рабов: «Если прибудут русы или же какие-нибудь другие (люди) из прочих племен с рабами, то царь, право же, выбирает для себя из каждого десятка голов одну голову»33.0 том, как русы поставляли «живой товар» в Константинополь, уже было сказано в предыдущей главе. Любопытно, что русско-византийский договор 944 года, обращая особое внимание на процесс поиска и возвращения раба, убежавшего от русов в Византии, чуть ниже подробно определяет условия выкупа русами своих соотечественников, попавших в рабство к грекам. При этом выкуп русских рабов представляется обязанностью русской стороны, такой же, как выкуп Византией греков-христиан у варваров. Получается, что, с одной стороны, русы активно торгуют рабами, а с другой — стремятся выкупить из рабства у иноземцев своих соотечественников. Выйти из этого противоречия можно, лишь вспомнив сообщение арабского географа начала X века Ибн Русте о том, что русы «нападают на славян, подъезжают к ним на кораблях, высаживаются, забирают их в плен, везут в Хазаран и Булкар (Хазарию и Волжскую Болгарию. — А.К.) и там продают. Они не имеют пашен, а питаются лишь тем, что привозят из земли славян»34. Таким образом, рабами, которыми торговали русы, были в большинстве своем славяне из подчиненных им племен35.

Господствующее положение, которое русы занимали среди прочих славянских племен, старательно подчеркивается и «Повестью временных лет», отражающей мировоззрение киевлянина XI века — потомка древних русов. Рассказывая о полулегендарном походе на Царьград столь же полулегендарного Олега, летопись отмечает: победив греков, русский князь велел им сшить шелковые паруса для руси, а «словеном кропинные». Под «словенами» здесь подразумеваются не словене ильменские — одно из восточнославянских племен, а славянские племена вообще, подчиненные Вещему Олегу и ходившие с ним в поход. Для нас важна даже не сказочность этой детали, а отношение киевского летописца к славянам. Оно прослеживается и в рассказе «Повести» о нравах славянских племен: «Все эти племена имели свои обычаи, и законы своих отцов, и предания, и каждые — свой нрав. Поляне имеют обычай отцов своих кроткий и тихий, стыдливы перед снохами своими и сестрами, матерями и родителями; перед свекровями и деверями великую стыдливость имеют; имеют и брачный обычай: не идет зять за невестой, но приводит ее накануне, а на следующий день приносят за нее — что дают. А древляне жили звериным обычаем, жили по-скотски: убивали друг друга, ели всё нечистое, и браков у них не бывало, но умыкали девиц у воды. А радимичи, вятичи и северяне имели общий обычай: жили в лесу, как и все звери, ели всё нечистое и срамословили при отцах и при снохах, и браков у них не бывало, но устраивались игрища между селами, и сходились на эти игрища, на пляски и на всякие бесовские песни, и здесь умыкали себе жен по сговору с ними; имели же по две и по три жены. И если кто умирал, то устраивали по нем тризну, а затем делали большую колоду, и возлагали на эту колоду мертвеца, и сжигали, а после, собрав кости, вкладывали их в небольшой сосуд и ставили на столбах по дорогам, как делают и теперь еще вятичи. Этого же обычая держались и кривичи, и прочие язычники, не знающие закона Божьего, но сами себе устанавливающие закон». Через несколько страниц летописец сообщает, что «стыдливые» поляне «теперь зовутся русь». Возможно, прав академик Б.А. Рыбаков, и фраза летописца означает, что когда русь «стала во главе племенного союза, сложившегося в Среднем Поднепровье, ее имя постепенно вытеснило имена других племен»36. О полянах, превратившихся в русов и переставших быть исторической реальностью, к середине X века сохранились одни предания. Кроме летописца-киевлянина ни один источник не упоминает полян, да и для него они, как верно подметил тот же Рыбаков, — «этнографическая достопримечательность»: «Юридические памятники — договоры с греками (911 года и последующие) совершенно не знают полян; они имеют дело с государством Русью, с городами, но племенных названий не дают. Константин Багрянородный, знавший Русь внутреннюю и внешнюю, называет волынян, древлян, кривичей, дреговичей и "ленсанинов", не знает именно полян. ...Среди летописных записей XII—XIII веков бытового, описательного характера часто проскальзывают упоминания древних племен, урочищ; в качестве географических ориентиров упоминаются кривичи, древляне, вятичи, радимичи, север, но полян и в этих записях нет. Столь же неуловимы поляне и территориально. Каковы достоверные пределы земли летописных полян? Попытки привлечения археологических материалов IX—XI веков оказались безрезультатны; племенные признаки полян к этому времени давно уже исчезли»37.

Действительно, в археологическом отношении поляне-русь являются самым загадочным племенем. В их земле не наблюдается преобладания какой-либо одной археологической культуры, что неудивительно, ведь их область представляла собой место соединения нескольких таких культур, а само расположение древнего Киева на оживленной водной магистрали с развитой системой притоков способствовало приливу на территорию Киевщины населения из разных восточнославянских областей. Анализ местных захоронений позволяет выявить присутствие не только представителей разных славянских племен, но и норманнов, финно-угров, хазар, торков. Это территория смешения этносов и культур — своеобразная «маргинальная зона»38. Пестрота местного населения бросалась в глаза даже в конце X — начале XI века. Вышеупомянутый хронист Титмар Мерзебургский, описывая Киев своего времени, отмечал, что людей здесь — «неведомое количество; они, как и вся та провинция, состоят из сильных, беглых рабов, отовсюду прибывших сюда, и особенно из быстрых данов»39. «Даны» — варяги, морские бродяги-разбойники. Называя население Киевщины «сильными, беглыми рабами», хронист, вероятно, демонстрирует пренебрежительное отношение к этому скопищу бродяг, грубо говоря отребью, стекавшемуся сюда из разных земель. Иначе и не мог смотреть на вещи человек, происходивший из знатного рода графов фон Вальбек.

Сам Киев времен Игоря, Ольги и Святослава представлял собой несколько поселений, разбросанных по киевским «горам», возникших в разное время и слившихся в одно целое лишь к концу столетия, во времена Владимира40. Возможным следствием смешанного в этническом отношении состава населения Киева и земель вокруг него является разноэтничность имен князей в русско-византийском договоре 944 года. В тексте соглашения русская сторона обращается к грекам со словами: «Мы — от рода русского послы и купцы», а затем приведен список послов: «Ивор, посол Игоря, великого князя русского, и общие послы: Вуефаст от Святослава, сына Игоря; Искусеви от княгини Ольги; Слуды от Игоря, племянника Игоря; Улеб от Володислава; Каницар от Предславы; Шихберн от Сфандры, жены Улеба; Прастен Тудоров; Либиар Фастов; Грим Сфирьков; Прастен от Акуна, племянника Игоря; Кары Тудков; Каршев Тудоров; Егри Евлисков; Воист Войков; Истр Аминодов; Прастен Бернов; Явтяг Гунарев; Шибрид от Алдана; Кол Клеков; Стегги Етонов; Сфирка (пропущено имя того, чьим послом был этот Сфирка. — А.К.); Алвад Гудов; Фудри Туадов; Мутур Утин». Далее следуют имена двадцати шести купцов, подписавших договор, и сообщается, что эти послы и купцы посланы «от Игоря, великого князя русского, и от всякого княжья и от всех людей Русской земли». Двадцать пять из сорока девяти имен, перечисленных в договоре впереди купцов, принадлежат послам, ездившим в Византию, а двадцать четыре — лицам, от имени которых эти послы выступали. Большинство имен имеет неславянское происхождение. Согласно наиболее распространенной точке зрения, в основном это имена скандинавского происхождения. Более взвешенной, однако, представляется позиция исследователей, утверждающих, что имена договора невозможно вывести из одного этноса: они принадлежат германскому, славянскому, угро-финскому, иранскому именослову41. Впрочем, имя не всегда непосредственно указывает на этническую принадлежность человека. У варварских племен, тем более живущих на перекрестках торговых путей и контактирующих с другими народами, многие имена оказываются заимствованными42. Вероятно, и в договоре 944 года часть имен заимствована, а часть принадлежит иноземцам, осевшим среди славян. В любом случае форма написания этих имен является сильно славянизированной. Не стоит забывать о том, что сами послы князей заявляют грекам, что они от «рода русского» и их послала «Русская земля», имея в виду область Среднего Поднепровья, Киевщину43. В этой связи важно замечание крупного специалиста в области истории средневековой Скандинавии А.Я. Гуревича о том, что «скандинавы долго чувствовали себя не норвежцами, шведами, датчанами, но членами лишь своего племени, жителями той или иной области»44. Оказавшись вдали от дома, они всегда подчеркивали свое происхождение из какого-то определенного места. А князья, их послы и купцы договора 944 года носили славянизированные имена, клялись Перуном и чувствовали себя выходцами из «Русской земли», русами45. И это притом что среди упомянутых в договоре князей не было представителей славянских племен, плативших русам дань! Русь выступает в договоре не только как особая политическая общность со своей властью, своими «законами» и «поконами», но и как общность этническая. Подчеркну еще раз — общность, противостоящая своим «пактиотам». Любопытно, что, убив Игоря, древляне заявили: «Вот убили мы князя русского; возьмем жену его Ольгу за князя нашего Мала...» Из этих слов видно, что и древляне не причисляли себя к «Руси», хотя их земли начинались недалеко от Киева46. Для характеристики русов очень интересно сообщение о них константинопольского патриарха Фотия, относящееся к началу 867 года. Он, в частности, упоминает «так называемый народ Рос», «для многих многократно знаменитый и всех оставляющий позади в свирепости и кровопролитии», который, «поработив живших окрест них», оттого чрезмерно возгордился47.

В целом, русы являются весьма любопытным для исследователя образованием. Они занимали территорию с центром в Киеве (когда-то — территорию полян, «утонувших» в потоке переселенцев из соседних земель, далеких и близких, славянских и нет), признавали «своими» еще несколько городов по течению Днепра (таких как «Милиниски» или загадочный «Немогард» Святослава) и противопоставляли себя платившим им дань славянам-«пактиотам». Отмечу, что русы чувствовали свою связь с полянами. Не случайно «Повесть временных лет» сообщает, что был период, когда древляне обижали полян. А затем летописец с явным удовлетворением описывает, каким унижениям подвергались древляне позднее и как их положение все более и более ухудшалось.

Но даже «Полянский» летописец отмечает «незаконность» поведения Игоря в древлянской земле, сообщая, что князь отправился к древлянам под давлением дружины, без малейшего повода и появление его сопровождалось насилием по отношению к «пактиотам». Не случайно и то, что древляне применили к Игорю позорную казнь, которой у различных народов с древности наказывались разбойники и прелюбодеи48, а самого его позднее, во время переговоров с Ольгой, они именовали «волком» — так у славян традиционно именовался преступник, вор. Появление Игоря в их земле выглядело и в глазах древлян, и в глазах летописца авантюрой, грабежом, а не сбором дани. «Незаконность» поведения Игоря заметна и в том, что в земле древлян он появился лишь со своей дружиной, в то время как, согласно все тому же Константину Багрянородному, собирать дань со славян отправлялись все князья русов. Ни о каких иных промыслах этих князей царственный автор не упоминает49. Судя по русско-византийскому договору 944 года, Игорь был всего лишь предводителем княжеского союза и сильно зависел от князей. Для заключения этого договора было необходимо, чтобы в его составлении приняли участие все русские князья, следовательно, только это условие служило основанием для требования его исполнения всеми князьями, их городами и живущими в них русами. Фактически договор заключен не только между русскими князьями, с одной стороны, и греками — с другой, но и между самими русскими князьями. Именно для этого понадобилось участие в заключении договора послов от каждого из них. Ссориться с этими князьями Игорю было ни к чему. Да и по отношению к дружине он поступил нехорошо, так как, отослав основную ее часть восвояси, остался с наиболее близкими людьми, желая собрать еще больше богатств.

* * *

Рассказ о событиях в земле древлян долгое время существовал в форме устных преданий. Летописец, излагая эти предания и допуская в своем рассказе противоречия, как будто о чем-то недоговаривает, а в картине, которую он рисует, оказывается слишком много «белых пятен». Тем более удивительно, что, не проясняя некоторые моменты своего повествования, составитель «Повести временных лет» (или, скорее, предшествующего ей летописного свода) в то же время вносит в него как бы «лишние» детали, еще более запутывающие текст. Одна из таких деталей — упоминание о богато разодетых «отроках» воеводы Свенельда. В самом факте их существования ничего необычного нет. Воеводы в древней Руси имели своих дружинников, независимых от князя и даже, возможно, враждебных дружинникам последнего. Сформировать собственную дружину в тогдашнем обществе было несложно50. И любой дружинный вожак мог подняться по общественной лестнице на большую высоту. Тут можно вспомнить летописные истории о приглашении на княжение Рюрика с братьями, о захвате Олегом Киева и убийстве местных князей Аскольда и Дира. Примером приглашения постороннего вождя в правители, возможно, служит и история полоцкого князя конца X века Рогволда, пришедшего откуда-то «из-за моря». При этом никто не интересовался, кем были эти Олег, Рогволд или тот же Рюрик «за морем», тем более что знатную родословную можно было и выдумать. Весьма сложно определить правомерность употребления в отношении подобных безродных «бродяг» титула «князь». Для людей типа Рюрика, Олега или Рогволда, которых летописцы стремятся изобразить приходящими на Русь «с родом своим», главную ценность и основу их положения составляла не знатность, а поддержка «верной дружины».

В связи с этим стоит привести любопытный рассказ, содержащийся в исландской «Саге о Стурлауге Трудолюбивом Ингольвссоне», о гибели некоего Ингвара, конунга «на востоке в Гардах» (Руси), который примерно во второй половине IX — начале X века правил в Альдейгьюборге (Ладоге). К его дочери Ингибьерг сватался викинг Франмар, который на вопрос Ингвара о том, где находятся его «земли или подданные, большое богатство или слава», гордо ответил: «Я думаю все приобрести, если я породнюсь с тобой»51. Потерпев в этом своем предприятии неудачу, Франмар возвратился в Швецию, но через некоторое время вместе с конунгом Стурлаугом на трехстах кораблях вновь явился в Гардарику. «Когда они прибыли в страну, пошли они по земле, совершая грабежи, сжигая и паля везде, куда бы они ни шли по стране»52. Ингвар собрал войско, но в трехдневном сражении пал от руки Стурлауга. «Затем Стурлауг отдал в жены Франмару Ингибьерг, дочь конунга... Стурлауг отдал тогда во власть Франмара город Альдейгью и все то государство, которым владел конунг Ингвар, и дал ему титул конунга. Франмар теперь обосновался и правит своим государством, советуясь с лучшими людьми, что были в стране. От Франмара и Ингибьерг пошел большой род и много знатных людей»53. Рассказ этот не нуждается в комментариях — нищий авантюрист при поддержке приведенной им посторонней силы становится конунгом. Сходство с Рюриком, Олегом и Рогволдом замечательное54.

Предводителя бродячей дружины делало князем приглашение городской общины на роль своего правителя или завоевание города самим этим «бродягой». В IX — середине X века княжеское достоинство на Руси определялось не только знатностью происхождения человека, но и тем, обладал ли он этим статусом фактически. Отражением этого представления, возможно, являются былины об Илье Муромце, в которых он спасает город (Чернигов или какой-нибудь другой) от врага (татар или, реже, литовцев), после чего горожане предлагают ему власть над ними. Между прочим, эти былины в одной любопытной детали сходятся с летописью. В «Повести временных лет» варяжских князей приглашают, чтобы те «владели» и «судили по праву», а в былинах спасенный богатырем город зовет его быть правителем (воеводой, князем или даже королем) и «суды судить да ряды рядить» (или «суды судить все правильно»)55. Воевода, в отличие от князя, не управлял городом, а был всего лишь предводителем бродячей дружины. Но в целом отличие князя X века от подобного вожака весьма условно. Не следует забывать и о том, что в те времена Русская земля еще не стала монопольным владением Рюриковичей. Князей, перечисленных в договоре 944 года, нельзя считать представителями одного рода. В договоре, правда, упомянуты степени родства некоторых из них по отношению к киевскому князю и друг к другу («сын Игоря», «племянник Игоря», «жена Улеба» и др.), но это как раз и свидетельствует о том, что не все в этом списке — родственники, иначе зачем было обозначать родство лишь некоторых из них. Пестрый этнический состав имен договора, пусть и при преобладающем скандинавском элементе, позволяет высказать предположение, что перечисленные в нем князья или их предки также явились когда-то в землю полян-руси во главе своих дружин. Такими же бродягами были, вероятно, и Свенельд с его «отроками».

«Повесть временных лет» вроде бы намекает на причастность Свенельда к трагедии, разыгравшейся в древлянской земле, однако ни разу до этого его не упоминает и его роль в произошедших событиях не проясняет. Но стоит только почитать Новгородскую Первую летопись младшего извода (доведенную до 1446—1447 годов), в основе начальной части которой лежал летописный свод более древний, чем «Повесть временных лет», и все как будто проясняется. В этой летописи сообщается о передаче Игорем Свенельду права сбора дани с уличей и древлян и говорится о недовольстве дружинников Игоря тем, что князь «много дал одному мужу». А далее следует рассказ о походе Игоря в землю древлян, аналогичный тому, что содержится в «Повести временных лет»56. Это указание на источник обогащения Свенельда на первый взгляд может быть признано удовлетворительным, но вопросы о роли воеводы в событиях середины 40-х годов X века, о его отношении к тому, что Игорь неожиданно решил отобрать у него право сбора дани с древлян, остаются без ответов. В начале XX века А.А. Шахматов сопоставил летописные данные с «Историей Польши» Яна Длугоша (XVвек), который использовал русские источники, не дошедшие до нас и содержавшие известия, несколько отличные от «Повести временных лет». Шахматов обратил внимание на то, как в летописном рассказе поясняется, кто такой воевода Свенельд — «отец Мстиши» (Мистиши). Исследователь обратил внимание на сходство имен Нискини-Мискини (так Длугош называет князя древлян Мала) с Мистишей и пришел к выводу, что это одно и то же лицо, прибавив к тому же известия Новгородской Первой летописи младшего извода о передаче Свенельду дани с древлян и свои собственные сомнения по поводу достоверности известий «Повести временных лет»57. Этот комплекс сомнений и сопоставлений он положил в основание целой цепи умозаключений, общим итогом которой стала следующая мысль: «Итак, первоначальный рассказ об убиении Игоря и вызванной им войне Киевлян с Древлянами представляется в таком виде: Игорь, побуждаемый дружиной, идет походом на Деревскую землю, но Свенельд не отказывается от данных ему прав, происходит столкновение Игоревой дружины со Свенельдовой и с Древлянами (подданными Свенельда)». В этом столкновении Игорь убит Мстиславом (Мистишей), сыном Свенельда58.

У построения Шахматова нашлось немало сторонников, однако еще больше — противников. Главным и убийственным аргументом против его концепции, остающимся таковым по сей день, была мысль о том, что убийца Игоря не мог оставаться воеводой его вдовы Ольги и сына Святослава. Если же Ольга после убийства Игоря приблизила к себе убийцу, то отсюда может следовать, что она сама являлась участницей преступления. Но тогда зачем ей мстить древлянам? Или же Свенельд был настолько могуществен, что Ольга не посмела его тронуть? Но тогда почему, убив Игоря, он оставил у власти его вдову? Почему другие русские князья (упомянутые в договоре 944 года) не помогли Ольге наказать распоясавшегося воеводу? К тому же в оригинале Длугоша читается не «Мискиня», а «Нискиня» (Niszkina, то есть «низкий»), что, вероятнее всего, является найденным Длугошем смысловым эквивалентом русскому имени «Мал», которое Длугош посчитал прозвищем «малый», «небольшой». Это, конечно, разрушает построения Шахматова59. Да и с Мистишей Свенельдичем не все просто. Из текста летописи можно сделать вывод, что летописец поясняет ссылкой на родство Мстиши и Свенельда, кто такой Свенельд, как будто во времена написания летописи сын был еще жив и даже более известен, чем отец. Однако польский исследователь А.В. Поппэ, проанализировав упоминание в летописи о «Мстише», пришел к обоснованному выводу, что строчка «...ть же отець Мьстишинъ» является неправильным переосмыслением авторской записи «...тъ же отець мьсти сыи» (или «бывъ»), то есть «отец этой (сыи) мести» (мести древлянам)60. Выходит, никакого «Мистиши» не существовало вовсе.

Что же из всего этого следует? Согласиться с мнением Б.А. Рыбакова о «необоснованности данного раздела труда Шахматова»?61 Но ведь и версия А.А. Шахматова возникла не на пустом месте. Конфликт Игоря и Свенельда на самом деле имел место — это следует из летописных слов княжеской дружины, — а действия самого князя говорят в пользу того, что он был согласен со своими дружинниками. Нужно только определить причину конфликта и роль Свенельда во всех этих событиях. И прежде всего стоит обратить внимание на то, что недовольство Игоря Свенельдом вызвано не тем, что последний собирал дань с древлян. Княжеская дружина зашумела после появления у Свенельда богатства, в сравнении с которым сам Игорь казался нищим. Откуда оно у воеводы?

Как мы уже говорили, Новгородская Первая летопись младшего извода объясняет появление богатств у Свенельда рассказами о передаче ему дани с уличей и древлян62. Любопытно, что летопись повторяет рассказ об этом два раза, под 922 и 940—942 годами63. Следом за первым рассказом (под 922 годом) о покорении уличей и древлян и передаче даней с них Свенельду следует замечание о недовольстве дружины Игоря таким щедрым даром. Логичным завершением известия должен был стать рассказ о походе Игоря на древлян и о его гибели. Но далее следует череда незаполненных событиями («пустых») лет, повторное сообщение под 940 годом о покорении уличей и передаче дани с них Свенельду, 941-й «пустой» год, сообщение под 942 годом о передаче Свенельду дани и с древлян (опять повтор), еще несколько «пустых» лет и, наконец, под 945 годом повтор сообщения о недовольстве дружинников богатством Свенельда, а затем — рассказ о гибели Игоря. Учитывая, что первоначально летописный рассказ шел без дат (они были проставлены одним из сводчиков уже в готовый текст), можно предположить, что, выстраивая хронологию событий, летописец растянул их на 20 лет64.

Но когда же Свенельд получил дани с древлян и уличей? В 20-х или 40-х годах X века? 922 год как дату передачи дани с древлян Свенельду мы принять не можем, так как тогда необходимо было бы передвинуть к этому же времени и гибель Игоря, что разрушило бы не только русскую, но и европейскую хронологию событий, относящую деятельность Игоря к 40-м, а его жены Ольги и сына Святослава к 50—60-м годам X века. Приходится выбирать второй вариант. Но в таком случае Свенельд мог собирать дань с этих областей не более пяти лет.

Уличи не могли принести Свенельду большого богатства. Их завоевание русами, продолжавшееся, согласно летописи, целых три года, только что завершилось, их земли были разорены, а вскоре началось их переселение на запад, в междуречье Буга и Днестра, в соседство к тиверцам, после чего об уличах уже ничего не известно. Что же касается древлян, то хотя изображение их летописью как примитивного и бедного племени представляется излишне тенденциозным, Свенельд мог эксплуатировать эту землю только в течение двух-трех лет, с 942 года. Этого срока явно недостаточно для того, чтобы собрать и продать то огромное количество мехов, меда и рабов, необходимое для получения богатства, способного затмить по своему размеру богатство самого Игоря. Напомню, что греки старательно ограничивали вывоз шелка из империи. Значит, нажить богатство, приписываемое Свенельду, «ненароком» было нереально. Между тем из рассказа летописи можно сделать вывод о том, что дружинники Игоря заметили богатое (шелковое?) одеяние «отроков» Свенельда неожиданно, это богатство поразило их65.

Отметим еще одну деталь. В рассказе о заключении мира русов с греками и в самом тексте мирного договора 944 года Свенельд не упоминается. Вероятно, он просто не участвовал в заключении договора и получении даров. Может быть, он два года бессовестно грабил землю древлян, соревнуясь в богатстве с князем Игорем? Но тогда древлянские послы никак не могли позднее заявить вдове Игоря Ольге, что их князья «привели к процветанию Деревскую землю» и они жили совершенно счастливо вплоть до появления в их земле ее мужа, князя-«волка». Да и самому Игорю, желавшему обогатить себя и дружину, не имело смысла ехать для этого в разоренную древлянскую землю. Любопытно, что богатство Свенельда бросилось в глаза воинам Игоря осенью, перед полюдьем, следовательно, воевода добыл его не сбором дани с уличей и древлян.

Похоже, что и с выступлением древлян Свенельд никак не связан. Если бы Игорь решил отобрать сбор дани у «заворовавшегося» воеводы и собрать ее сам, а воевода не подчинился бы воле князя и поднял против него восстание, то тогда Игорь должен был бы прежде всего наказать мятежника. Он же его будто и не замечает. В летописном рассказе о восстании древлян и гибели киевского князя не чувствуется присутствие никакой посторонней силы вроде Свенельда. У Свенельда и древлян совершенно разные причины для недовольства Игорем.

Откуда же взялось у Свенельда невиданное на Руси богатство? Логично предположить, что люди Свенельда добыли его в каком-нибудь военном походе. В историографии подобное предположение делалось неоднократно. Историками даже указывается возможное место, которое Свенельд мог разграбить, — город Бердаа в Азербайджане66. В произведениях многих восточных авторов сообщается, что в 332 году хиджры по мусульманскому летосчислению (по христианскому счету это период с 4 сентября 943 года по 23 августа 944 года) отряды русов появились в окрестностях Дербента на берегу Каспийского моря. По пути к этому городу к русам присоединились значительные силы аланов и лезгов (предков нынешних осетин и лезгин). Захватить Дербент, бывший тогда мощной крепостью, союзники не смогли и, овладев кораблями в гавани Дербента, двинулись по морю вдоль побережья Каспия на юг. Достигнув места впадения реки Куры в Каспийское море, русы поднялись по реке до крупнейшего торгового центра Азербайджана города Бердаа67. Им удалось захватить город и удерживать его какое-то время. До появления отрядов русов город процветал: Кура была богата рыбой, поля вокруг изобиловали хлебом, население варило соль, добывало нефть, а в окрестных горах — золото, серебро и медь. Кругом росло несметное число оливковых деревьев. Но особенно богаты были окрестности Бердаа тутовыми деревьями, на которых выращивали шелковичных червей и коконы. Это был крупный центр по производству шелка, до которого, как мы знаем, русы были весьма охочи. Незадолго до их нападения территория Азербайджана была завоевана отрядами дейлемитов (воинственных горцев южного Прикаспия) во главе с Марзбаном Ибн Мухаммедом, который и сделался правителем захваченных земель. Бердаа также попал в число его владений. Войска, собранные Марзбаном, беспрестанно осаждали город, но русы неутомимо отражали их нападения. Столь же успешно они подавляли выступления горожан. Проведя в городе год, полностью его опустошив, русы покинули Бердаа, истребив к тому времени большую часть его населения. После нанесенного русами удара город пришел в упадок.

Среди исследователей, так или иначе затрагивающих историю разорения Бердаа, принята точка зрения, что русы, напавшие на город, — это некий осколок русского флота, который под предводительством князя Игоря воевал с византийцами в 941 году. Считается, что часть князей, участников похода, после постигшей их на Черном море неудачи, решила попытать счастье в иных краях. Устремившись к Керченскому проливу, они вошли в Азовское море. Далее, достигнув устья Дона, их корабли поднялись по реке до того места, где Дон подходит на самое близкое расстояние к Волге. Тут русы переволокли свои суда по суше и спустились Волгой в Каспийское море. Вот среди них-то и мог находиться со своими дружинниками Свенельд. Потому он и не участвовал позднее в подписании русско-византийского договора 944 года — еще не вернулся в Киев. Но прибытие со Свенельдом на Русь остатков армии, воевавшей в Малой Азии и Бердаа, могло превратить его в серьезную силу и сделать реальным противостояние дружин Игоря и Свенельда, показанное в «Повести временных лет».

Ни один источник прямо не сообщает об участии Свенельда в походе на Бердаа. Это нельзя ни доказать, ни опровергнуть. Но нельзя опровергнуть и то, что часть русов, участвовавших в походе 941 года, разграбив Бердаа, явилась в Киев. Встретились ли они с Игорем? Если да, как складывались их отношения? Анализируя текст «Повести временных лет», некоторые исследователи делают вывод, что поведение Игоря во время похода на греков было недостойно вождя. В отличие от византийских источников наша летопись сообщает только об одном, первом морском сражении русов с греками, произошедшем близ Константинополя. После этого Игорь возвращается в Киев. Разорение Вифинии, зверства русов в отношении местного населения летописцы относят к самому началу похода, до сражения в Босфорском проливе; о втором морском сражении на Черном море они не знают. Или не хотят знать? Не скрывают ли они чего-нибудь от своих читателей, спасая репутацию Игоря — князя, стоявшего у истоков династии киевских князей X—XIII веков? Уж не бежал ли Игорь в Киев с десятком кораблей, бросив оставшийся флот на произвол судьбы? А может быть, князь ничего не знал о их судьбе? Думал, что все погибли от страшного «жидкого огня»?68 Действительно, паника, охватившая русское войско, как мы помним, была ужасной — русы обратились в беспорядочное бегство. Однако и Игорь, и его князья-союзники, заключавшие впоследствии мирный договор с греками в 944 году, не могли не знать, что после бегства киевского князя большинство русов продолжили сражаться. Тогда оправданием для Игоря служило бы то, что и эти храбрецы были позднее разгромлены греками и погибли. Вот и русы, потерявшие Игоря из виду в первом столкновении с греками, действительно могли думать, что он погиб. Каково же было, наверное, их удивление, когда они, вернувшись с Каспия, нагруженные награбленным добром, встретились с воскресшим киевским князем! И как бледно тот выглядел со своими уцелевшими, обгоревшими ладьями на фоне богатств, вывезенных его бывшими союзниками из Бердаа!

Впрочем, это только предположения. У нас нет прямых доказательств того, что Игорь бросил свою армию в самом начале похода. Пути русов, отправившихся во главе с Игорем и частью князей в Киев и после долгого тяжелого пути в разное время добравшихся восвояси, и тех, кто под руководством других предводителей отправился к Азовскому морю, могли разойтись и после финального столкновения с флотом патрикия Феофана. Однако в любом случае возвращение русов с Каспия (возможно, во главе со Свенельдом) должно было больно ударить по авторитету Игоря.

Но был ли Игорь жив к моменту возвращения его бывших соратников? Русы покинули Бердаа осенью 945 года. Согласно «Повести временных лет», Игорь погиб осенью 6453 года, что при переводе на наше летосчисление дает осень 944 года. Выходит, русы уже не застали Игоря в живых? Однако летописная хронология весьма условна и, как уже говорилось, имеет искусственное происхождение. Поэтому летописная дата смерти Игоря, вполне вероятно, всего лишь плод умозаключений летописца, воспроизведенная дата свержения византийского императора Романа Лакапина. Эти два правителя были современниками. Уход из жизни одного мог дать основание летописцу датировать тем же временем и уход из жизни другого69. В трактате Константина Багрянородного, составленном около 948—952 годов, сообщается, что «Сфендослав, сын Ингора, архонта Росии», «сидел» в «Немогарде», то есть ко времени написания сочинения императора его княжение здесь закончилось. Возможно, эти изменения в жизни Святослава были связаны со смертью отца. Вроде бы это подтверждает летописную дату. Но с другой стороны, император не сообщает ни о смерти Игоря, ни о том, кто стал «архонтом Росии» после него. Игорь — действующий русский правитель. Предположить, что Константин VII не знал о смерти Игоря или пользовался устаревшими сведениями, нельзя: греки не могли не знать о смерти киевского князя, хотя бы потому, что киевские купцы, согласно договору 944 года, должны были предъявлять верительную грамоту с именем князя. Да и сами греки были весьма щепетильны в вопросе о престолонаследии. Скорее, правы историки, считающие, что Игорь умер позднее указанной в летописи даты70. В этом случае его встреча с воинами, вернувшимися из Бердаа, вполне вероятна. Как она повлияла на положение Игоря в Киеве? На его отношения с русскими князьями, подписывавшими вместе с ним договор 944 года?

Ясно, что к середине X века положение Игоря было весьма неустойчивым и князья могли задуматься о замене предводителя своего союза. Игорь терял поддержку и со стороны простых русов, родственники и друзья которых погибли во время похода на Царьград. В этой связи наш интерес вызывает речь древлян, с которой они обратились к вдове князя Ольге, заявив ей, что Игорь «как волк расхищал и грабил», а их князья — «добрые, привели к процветанию Деревской земли». Древляне противопоставляют своих князей Игорю не только в плане его грабительских наклонностей — для них он неудачник, не заслуживающий ни власти, ни жизни. Как уже отмечалось, они именуют Игоря «волком», то есть преступником, вором, изгоем. Можно думать, что для древлян Игорь — вор-одиночка, за которым больше не стоит союз князей Русской земли. Речь древлян любопытна и тем, что они противопоставляют обустроенность Древлянской земли, возникшую в результате совместной деятельности их князей, Русской земле. В их словах как бы содержится намек на сложные отношения, которые к тому времени сложились между князьями русов.

Игорь терял авторитет и в глазах своей дружины. Если вдуматься в символический смысл слов дружинников о том, что они «наги», то станет ясно, что воины обвиняют Игоря в плохой заботе о них, в недостаточном их содержании. А ведь для предводителя дружины щедрость по отношению к своим людям являлась одним из основных качеств. Само слово «дружина» образовано от слова «друг», первоначальное значение которого — спутник, товарищ на войне. Дружина — это боевые товарищи князя, а не слуги. С дружиной князь обычно советовался при решении тех или иных вопросов, касающихся не только военных действий, но и управления. Нередки были случаи, когда инициаторами того или иного действия князя являлись дружинники. С дружиной князь пировал, веселился; дружина разделяла судьбу князя, его успехи и неудачи. Уход дружины от недостойного князя означал его гибель как князя, а часто и физическую смерть.

Летописное обращение дружинников к Игорю можно понимать как выражение сомнения в том, что он может быть их вождем. И дело не только в богатстве отроков Свенельда. После возвращения русов из Бердаа дружина Игоря смогла оценить истинные боевые «заслуги» своего князя и начала роптать. Чтобы заручиться ее поддержкой, которая была для него особенно важна из-за кризиса в междукняжеских отношениях, Игорь отправился в поход за данью к древлянам. Конец этого предприятия известен. Становятся понятными странности в поведении Игоря, а также то, какую роль в событиях середины 40-х годов X века сыграли древляне, Свенельд и русские князья договора 944 года. По существу, историю убийства Игоря древлянами можно рассматривать как историю борьбы группировок вокруг киевского стола, завершившуюся трагической гибелью загнанного неудачами в угол и неугодного всем князя.

Странно только, что после гибели Игоря на киевский стол садится его вдова Ольга, правившая, согласно «Повести временных лет», именем малолетнего Святослава. Как это допустили Свенельд и прочие «оппозиционеры»? Почему с этим согласились остальные русские князья? Нам необходимо внимательнее присмотреться и к этой необыкновенной женщине, и к ходу событий, последовавших за смертью Игоря.

Примечания

1. Бестужев-Рюмин К.Н. О составе русских летописей до конца XIV в. М., 1868. С. 59.

2. Арциховский А.В. Древнерусские миниатюры как исторический источник. Томск; М., 2004. С. 29—30.

3. Лев Диакон. История. М., 1988. С. 57.

4. Там же. С. 200, коммент. 69. П.Г. Бутков считал, что здесь мы сталкиваемся с «явной опиской» Льва Диакона. См:.Бутков П.Г. Оборона летописи русской, Несторовой от навета скептиков. СПб., 1840. С. 44.

5. Кузьмин А.Г. Начальные этапы древнерусского летописания. М., 1977. С. 337.

6. И.Я. Фроянов, разбирая историю восстания древлян против поборов киевского князя, приходит к выводу, что расправа древлян с Игорем при помощи деревьев — «не простая казнь, а ритуальное убийство, или жертвоприношение, осуществленное с использованием священных деревьев... У древних народов местом народных сходок и собраний нередко являлись священные леса и рощи. Нет ничего невероятного в том, что расправа с Игорем состоялась в священном лесу и означала жертвоприношение древлянским божествам, возможно, деревьям, в одухотворенность и божественную суть которых славяне свято верили» (Фроянов И.Я. Древняя Русь. Опыт исследования истории социальной и политической борьбы. М.; СПб., 1995. С. 55—58). Замечание любопытное, но непонятно, откуда автор вывел, что Игоря казнили именно в «священном лесу»?

7. Членов А. По следам Добрыни. М., 1986. С. 75.

8. Ипатьевская летопись. М., 1998 (ПСРЛ. Т. 2). Стб. 34.

9. Костомаров Н.И. Предания первоначальной русской летописи в соображениях с русскими народными преданиями в песнях, сказках и обычаях // Костомаров Н.И. Раскол. Исторические монографии и исследования. М., 1994. С. 77.

10. Наличие у Игоря других жен, кроме Ольги, предполагали уже М.М. Щербатов (со ссылкой на Пуфендорфа: Щербатов М.М. История Российская от древнейших времен. Т. 1. СПб., 1770. С. 214), И.Ф.Г. Эверс (Эверс И.Ф.Г. Древнейшее русское право в историческом его раскрытии. СПб., 1835. С. 122), С.А. Гедеонов (Гедеонов С.А. Варяги и Русь. СПб., 1876. С. 212) и др.

11. Михаил Шелл. Хронография. М., 1978. С. 118.

12. Щербатов М.М. Указ. соч. С. 222—223.

13. Шлецер А.Л. Нестор. Т. 3. СПб., 1819. С. 373—375.

14. ПСРЛ. Т. 37: Устюжские и Вологодские летописи XVI—XVIII вв. Л., 1982. С. 19.

15. См. о происхождении летописного свидетельства о десятилетнем возрасте Ольги: Карпов А.Ю. Княгиня Ольга. М., 2009. С. 37. Еще более поздние летописи, отражавшие несколько иные представления о возрасте вступления в брак, указывали, что Ольге в момент смерти было 80 или даже 88 лет, следовательно, родилась она в 889 или 881 г. Это не разрешало противоречий в летописном тексте, зато давало невесте возраст 14, а то и 22 года. Так в Мазуринском летописце 80-х гг. XVII в. (ПСРЛ. Т. 31: Летописцы последней четверти XVII в. М., 1968. С. 40). См. также: Татищев В.Н. История Российская. М.; Л., 1963. Т. 2. С. 306.

16. См., напр.: Малышевский И. Происхождение русской великой кн. Ольги св. // Киевская старина. 1889. Август. С. 336—339; Шахматов А.А. Хронология древнейших русских летописных сводов // ЖМНП. 1897. Апрель. С. 472.

17. Гедеонов С.А. Варяги и Русь. СПб., 1876. С. 212.

18. Каргалов В.В., Сахаров А.Н. Полководцы Древней Руси. М., 1986. С. 16—22.

19. Там же. С. 36. Историк конца XIX в. И.И. Малышевский, как и лет на сто позже В.В. Каргалов, считал, что Ольгу привели к Игорю в качестве жены «в возрасте 10-летней, а может быть 8-летней». Она жила, воспитывалась и подрастала на глазах своего будущего мужа еще пять-семь лет и только затем фактически стала женой киевского князя. Однако, в отличие от историка XX в., его предшественник объяснял столь долгое ожидание немолодым Игорем совершеннолетия своей невесты ее знатным происхождением (Малышевский И. Указ. соч. С. 339).

20. В ряде поздних летописцев указывается, что Игорь остался после смерти Рюрика (в 879 г.) то ли двух, то ли четырех лет (Гиляров Ф. Указ. соч. С. 127, 132). В.Н. Татищев в первой части своего труда относит рождение Игоря к 875 г, а во второй части (вторая редакция, варианты к примечаниям), ссылаясь на «Нижегородскую» летопись, допускает, кроме 875-го, и 861 г. См.: Татищев В.Н. Указ. соч. Т. 1. М.; Л., 1962. С. 372; Т. 2. М.; Л., 1963. С. 305.

21. Кузьмин А.Г. К вопросу о происхождении варяжской легенды // Новое о прошлом нашей страны. Памяти академика М.Н. Тихомирова. М., 1967. Отметим попытку польского ученого Г. Ловмянского «спасти» летописное построение о родственных связях Игоря и Рюрика. Он считал, что большой разрыв между датами смерти обоих князей — отца и сына — в 66 лет (945—879) «теоретически» нельзя исключать. Например, литовский князь «Свидригелло умер через 75 лет после смерти своего отца Ольгерда (1452 минус 1377)». И все-таки, «ради большего правдоподобия», Ловмянский допускал, что «действительный Рюрик был значительно моложе Рюрика, описанного Нестором» (Ловмянский Г. Рорик Фрисландский и Рюрик Новгородский // Скандинавский сборник. Т. 7. Таллин, 1963. С. 247).

22. Грушевский М. Очерк истории украинского народа. Киев, 1911. С. 64; Шахматов А.А. Очерк древнейшего периода истории русского языка // Энциклопедия славянской филологии. Вып. 11. Пг., 1915. С. XXXIII; он же. Введение в курс истории русского языка. Ч. 1. Пг., 1916. С. 74. Из новейшей литературы см.: Голб Н., Прицак О. Хазарско-еврейские документы X века. М.; Иерусалим, 1997. С. 94, 96 (1-е изд. 1982 г.); Кожинов В. Ольга и Святослав // Родина. 1992. № 11—12. С. 16; Цукерман К. Русь, Византия и Хазария в середине X века: проблемы хронологии // Славяне и их соседи. Вып. 6. Греческий и славянский мир в средние века и раннее новое время. М., 1996. С. 74, 77, 79, прим. 31.

23. Рыбаков Б.А. Киевская Русь и русские княжества XII—XIII вв. М., 1993. С. 369.

24. См., напр.: Брусилов Н. Историческое исследование о времени рождения в. к. Святослава // Вестник Европы. 1810. Ч. 52. № 15. Август. С. 162—179; Лонгинов А.В. Мирные договоры русских с греками, заключенные в X веке. Одесса, 1904. С. 111; Приселков М.Д. Киевское государство второй половины X в. по византийским источникам // Ученые записки ЛГУ. Серия исторических наук. № 73. Вып. 8. Л., 1941. С. 219; Тихомиров М.Н. Русское летописание. М., 1979. С. 35; Мавродин В.В. Древняя Русь: (Происхождение русского народа и образование Киевского государства). М., 1946. С. 184; Карташев А.В. Очерки по истории русской церкви. Т. 1. М., 1993. С. 97; Вернадский Г.В. Киевская Русь. Тверь; М., 1996. С. 41.

25. См., напр.: Пархоменко В.А. Начало христианства. Очерки по истории Руси IX—X вв. Полтава, 1913. С. 98; Пресняков В.А. Княжое право в древней Руси. Лекции по русской истории: Киевская Русь. М., 1993. С. 360.

26. Уже В.Н. Татищев писал о странности летописной биографии Святослава, поскольку тот «по смерти своей детей всех оставил в совершенном возрасте, что с летами его не согласуется» (Татищев В.Н. Указ. соч. Т. 2. С. 306). Н.И. Костомарову во второй половине XIX в. показался странным подарок, сделанный Святославом Ярополку, который «мог иметь никак не более десяти лет от роду, когда получил от отца жену себе» (Костомаров И.И. Указ. соч. С. 85). Другой крупный историк того же времени С.М. Соловьев, признавая летописную дату рождения Святослава (942 г.), пытался разрешить это противоречие следующим образом: «Положим, что Святослав мог иметь сына, будучи 19 лет, следовательно, в 970 году, год распределения волостей, Ярополку могло быть 9 лет, Олегу — 8; что Владимир был мал в то время, об этом имеем определенное известие: он был, как малолетний, послан с дядею Добрынею в Новгород; таким образом, с кормильцами могли быть посажены и другие братья. Следовательно, в год смерти Святославовой, в 972 году, Ярополку было не более 11 лет. Против этого вывода возражают, приводя известие летописи, что Святослав привел Ярополку жену, пленную греческую монахиню; следовательно, в 970 году Ярополку могло быть только 9 лет... но... известия легко согласить: из последующих известий мы знаем, что князья женили малолетних детей своих; и Святослав очень мог назначить для Ярополка греческую пленницу необыкновенной красоты, ибо если даже предположим ее совершеннолетней в 970 году, то разница лет при многоженстве ничего не значила. Мы взяли обыкновенный, общий возраст — 19 лет; но возьмем теперь исключение, самый меньший возраст, в который Святослав мог иметь сына, возьмем 15 лет, тогда в год распределения волостей Ярополку будет 13, в год отцовой смерти — 15 лет, другим братьям еще меньше — всем еще необходимы кормильцы» (Соловьев С.М. Сочинения. В 18 кн. Кн. 1. М., 1988. С. 304, прим. 233). С Соловьевым можно было бы согласиться (в том смысле, что юноше тринадцати лет такой «подарок» уже мог пригодиться), если бы не русско-византийский договор 944 г. и свидетельство Константина Багрянородного.

27. Назаренко А.В. Немецкие латиноязычные источники IX—XI вв. М., 1993. С. 141—142, 173—174, коммент. 64.

28. ПСРЛ. Т. 41: Летописец Переславля Суздальского (Летописец русских царей). М., 1995. С. 44. О.М. Рапов, вычтя 73 из 1015 г. — даты смерти Владимира, имеющейся в «Повести временных лет», пришел к выводу, что князь родился около 942—943 гг. (Рапов О.М. Русская церковь в IX — первой трети XII в. Принятие христианства. М., 1998. С. 150). С этими расчетами не согласился А.Ю. Карпов, отметивший, что в Летописце Переяславля Суздальского смерть Владимира помечена не 6523 (1015) г., как в других летописях, а 6543-м (1035). Исследователь не считает последнюю датировку случайной опиской переписчика и не видит оснований предполагать, что «в руках составителя Летописца Переяславля Суздальского находились какие-то неизвестные нам источники, содержащие уникальные известия о князе Владимире (например, дату его рождения или число прожитых лет). Напротив, это число, по-видимому, появилось в результате собственных исторических разысканий летописца». Карпов предлагает вычесть число 73 не из 6523 (1015), а из 6543 (1035) г. Полученный в результате 6470 (962/963) г. он и считает такой датой рождения Владимира, «какой ее представлял себе составитель Летописца Переяславля Суздальского» (Карпов А.Ю. Владимир Святой. М., 1997. С. 369—370, прим. 10).

29. Рыдзевская Е.А. «Россика» в исландских сагах // Древняя Русь и Скандинавия в IX—XIV вв. (Материалы и исследования). М., 1978. С. 50—51; Джаксон Т.Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе (с древнейших времен до 1000 года): Тексты, переводы, комментарий. М., 1993. С. 117—119, 132, 133, 136—137, 146, 153, 159, 160, 161, 174—175, 176, 177, 178—179, 185—188; Карпов А.Ю. Владимир Святой... С. 68—72, 376, прим. 24. Кстати, киевский митрополит Иларион (середина XI в.) в своем сочинении «Слою о Законе и Благодати» также называет Игоря «старым», но в данном случае речь идет не о возрасте князя, а о том, что его княжение относится к далекому прошлому (ко времени Илариона минуло уже 100 лет) (Памятники литературы Древней Руси. XVII век. Кн. 3. М., 1994. С. 608).

30. В.Н. Татищев, ссылаясь на некие «Новгородский и Ростовский манускрипты», полагал, что Святослав родился в 6428 (920) г. (Татищев В.Н. Указ. соч. Т. 2. М.; Л., 1963. С. 40, 217, прим. 101). Любопытно, что, готовя первую редакцию своей «Истории», он также писал о рождении Святослава в этом году, но сообщал, что об этом написано «в одном только Раскольничьем» летописце (Там же. Т. 4. М.; Л., 1964. С. 407, прим. 107). М.М. Щербатов, не ссылаясь ни на какие источники, уверенно сообщал, что Святослав родился в 933 г. и скончался тридцати девяти лет от роду (Щербатов М.М. Указ. соч. С. 221, 237). Была ли эта датировка как-то искусственно выведена Щербатовым или стала результатом ошибки — неизвестно. Современный историк О.М. Рапов обратил внимание на то, что в цитированном отрывке из «Повести временных лет» (в составе Ипатьевской летописи) рождение Святослава произошло в один год со смертью царя Болгарии Симеона. Учитывая относительность дат раннего летописания, Рапов пришел к выводу, что Святослав родился не в 942-м, а в 927 г., когда, как известно, и умер Симеон Болгарский (Рапов О.М. Когда родился великий киевский князь Святослав Игоревич // Вестник МГУ. Сер. 8. История. 1993. № 4. С. 94—96). Это объяснение летописного текста показалось «совершенно неприемлемым» А.Ю. Карпову: «Летописная статья 6450 (942) г., с небольшими разночтениями (но без упоминания о Святославе), читается и в Лаврентьевской, и в сходных с нею летописях. Несомненно, она извлечена из внелетописного источника. Но предполагать, будто во внелетописном источнике читалось и известие о рождении Святослава и что оно оттуда попало в текст "Повести временных лет", отразившийся в Ипатьевской летописи, но было исключено при составлении редакции, отразившейся в Лаврентьевской (а по Рапову, получается именно так), излишне. Появление имени Святослава в Ипатьевском списке "Повести временных лет"... объясняется, конечно, совсем другими причинами — а именно, редакторской работой и собственными хронологическими расчетами составителей этих летописей, основанными... на известии о малолетстве Святослава во время сражения с древлянами» (Карпов А.Ю. Владимир Святой... С. 368—369). Аргументация Карпова вполне убедительна — при чтении «Повести временных лет» возникает ощущение, что кончину Симеона русский летописец относил к 40-м гг. X в.

31. Гарданов В.К. «Кормильство» в Древней Руси (К вопросу о пережитках родового строя в феодальной Руси IX—XIII вв.) // СЭ. 1959. № 6. С. 50; Гейштор А. Заметки о центральном управлении в славянских государствах в IX—XI вв. // Становление раннефеодальных славянских государств. Киев, 1972. С. 71—73; Щавелева И.И. О княжеских воспитателях в древней Польше // ДГ. 1985 г. М., 1986. С. 130—131.

32. Ковалевский А.П. Книга Ахмеда ибн Фадлана о его путешествии на Волгу в 921—922 гг. Харьков, 1956. С. 142.

33. Там же. С. 141.

34. Новосельцев А.П. Восточные источники о восточных славянах и Руси VI—IX вв. // ДГ. 1998 г. М., 2000. С. 303.

35. В этой связи особого интереса заслуживает гипотеза И.Я. Фроянова о челядинах (рабах) Древней Руси как об иноплеменниках, попавших в плен к русам (Фроянов И.Я. Рабство и данничество у восточных славян (VI—X вв.). СПб., 1996. С. 74—156).

36. Рыбаков Б.А. Образование Древнерусского государства с центром в Киеве // Всемирная история. Т. 3. М., 1957. С. 245. Я не буду углубляться в «проклятые» вопросы о происхождении и значении названия «русь». Предположений за три последних века было высказано превеликое множество. Даже в «Повести временных лет» приведены две версии появления «руси». Одна, как уже указывалось, выводит русь от полян, другая от некоего варяжского племени «русь», к которому принадлежали легендарные братья Рюрик, Синеус и Трувор, принесшие якобы это имя славянам. В настоящее время более популярной в академической науке является версия о скандинавском происхождении названия «русь», хотя она весьма уязвима, учитывая более раннюю, южную локализацию «Руси», «Русской земли». См. о соотношении летописных версий происхождения «руси»: Кузьмин А.Г. К вопросу о происхождении варяжской легенды.

37. Рыбаков Б.А. Древние русы // СА. Вып. 17. М., 1953. С. 45.

38. Толочко П.П. Киев — административно-политический центр Полянского княжества // Новое в археологии Киева. Киев, 1981. С. 60; он же. Южная Русь: некоторые проблемы и перспективы историко-археологического изучения // Славяно-русские древности. Вып. 1. Историко-археологическое изучение Древней Руси. Итоги и основные проблемы. Л., 1988. С. 190; Смиленко А.Т. К изучению локальных особенностей культуры союзов восточнославянских племен VIII—X вв. // Древние славяне и Киевская Русь. Киев, 1989. С. 108; Петрашенко В.А. Волынцевская культура на Правобережном Поднепровье // Проблемы археологии Южной Руси. Материалы историко-археологического семинара «Чернигов и его округа в IX—XIII вв.». Чернигов, 26—28 сентября 1988 г. Киев, 1990. С. 47—50.

39. Титмар Мерзебургский. Хроника / Пер. И.В. Дьяконова. М., 2005. С. 178.

40. О киевских поселениях см.: Голубева Л.А. Топография домонгольского Киева // КСИИМК. Т. 16. М.; Л., 1947. С. 179; Каргер М.К. Основные итоги и проблемы археологического исследования древнего Киева // КСИИМК. Т. 41. М., 1951. С. 45; Брайчевский М.Ю. К происхождению древнерусских городов // Там же. С. 33; Воронин Н.Н. К итогам и задачам археологического изучения древнерусского города // КСИИМК. Т. 41. М., 1951. С. 10; Каргер М.К. Древний Киев. Т. 1. М.; Л., 1958. С. 115; Мавродин В.В. Образование Древнерусского государства и формирование древнерусской народности. М., 1971. С. 52; Толочко П.П. Древний Киев. Киев, 1976. С. 24—54; он же. Киев — административно-политический центр... С. 51—60; он же. Киев в период сложения Древнерусского государства // Новое в археологии Киева. Киев, 1981. С. 69—70; Седов В.В. Начало городов на Руси // Древнерусское государство и славяне. Минск, 1983. С. 52; Мюле Э. К вопросу о начале Киева // ВИ. 1989. № 4. С. 71. Впрочем, такой крупный специалист по истории древнего Киева, как П.П. Толочко, уточняет, что археологи, повторяя вслед за М.К. Каргером тезис о слиянии поселений при Владимире, «не уточняют, о каком слиянии идет речь — структурно-градостроительном или же социальном. Если говорить о первом, то полного соединения всех обособленных (в силу топографических условий) частей древнего Киева в сплошной городской массив не произошло и в период его расцвета; если о втором, то термин "слияние" здесь вообще неприемлем. Уже в третьей четверти [ тыс. н. э. киевские поселения представляли собой не простую совокупность, а определенное социальное единство во главе с городком на Старокиевской (первоначально — Замковой) горе» (Толочко П.П. Древнерусский феодальный город. Киев, 1989. С. 44).

41. Кстати, археологи отмечают, что «до конца IX в. в Киеве не прослеживается никаких археологических признаков присутствия в среде этой знати, да и вообще в земле киевских полян, варяжских выходцев» (Кирпичников А.Н., Дубов И.В., Лебедев Г.С. Русь и Варяги (Русско-скандинавские отношения домонгольского времени) // Славяне и скандинавы. М., 1986. С. 231).

42. Даже в XVIII в. В.Н. Татищев, не только первый русский историк, но и крупный администратор своего времени, отмечал: «Есть же некоторых суеверных мнение, что посылают на улицу, и кто первой навстречу попадется, то во онаго имя нарицают, а некоторые в кумы таких призывают, мня, что чрез оное младенец будет долголетен. Я сие приметил у иноверных русских подданных народов, что просят других из предпочтения имя нарещи. Случилось мне 1723-м, едучи чрез башкир, стать в дом у знатного татарина, когда у него одна жена сына родила. Он, пришел, меня просил, чтоб я новорожденному имя нарек. Онаго я назвал Удалец и ему чрез переводчика, что значит растолковал, который был весьма тем доволен. Оной Удалец 1744-м приезжал з другими в Астрахань с торгом и называл меня по их обычаю отцом. У калмык, черемис и мордвы есть тот же обычай, что о дании имяни младенцу отцы других просят и, как часто случается, проезжающие рускии нарицают, то междо ими много имян русских. Мне же случилось у вотяка сына видеть, названного Тердинант, и как я спросил, кто ему имя дал, то объявили, что ехавший на заводы немчин, из чего я узнал, что оной сказал ему свое имя Фердинанд, но они испортили» (Татищев В.Н. Указ. соч. Т. 1. М.; Л., 1962. С. 385). Если следовать логике тех, кто считает, что имя обязательно свидетельствует о происхождении человека, то имя «Тердинант» среди вотяков должно свидетельствовать о том, что вотяки — немцы, а русские имена у калмыков и мордвы — что они русские! При этом калмыки и вотяки, о которых пишет Татищев, в отличие от киевских русов, жили в отдалении от международных торговых путей.

43. В XI—XII вв., отправляясь из Новгорода в Киев, путешественник говорил, что он «идет в Русь». Следовательно, Новгород «Русью» не считался. Можно привести и еще примеры, когда отъезжающие из других городов в Киев именно его называли «Русью». Историки внимательно проанализировали все случаи подобных противопоставлений в источниках и пришли к выводу, что в домонгольской Руси не считались входящими в Русскую землю «Новгород Великий с относившимися к нему городами, княжества Полоцкое, Смоленское, Суздальское (Владимирское), Рязанское, Муромское, Галицкое, Владимиро-Волынское, Овруч, Неринск, Берладь. Если все указанные центры и территории нанести на карту, то оказывается, что они составляли большинство древнерусских княжеств XII—XIII вв.» (Кучкин В.А. «Русская земля» по летописным данным XI — первой трети XIII в. // ДЕ 1992—1993 годы. М., 1995. С. 90). С другой стороны, к «Русской земле» летописцы относили «Киев, Чернигов, Переяславль, на левом берегу Днепра Городец Остерский, на правом берегу Днепра и далее на запад Вышгород, Белгород, Торческ, Треполь, Корсунь, Богуславль, Канев, Божский на Южном Буте, Межибожье, Котельницу, Бужск на Западном Буге, Шумеск, Тихомль, Выгошев, Гнойницу, Мичск, бассейн Тетерева, Здвижень» (Там же. С. 95). То, что именно такая локализация Руси является древнейшей, подтверждается списком городов «Русской земли» в договоре 944 г. — Киев, Чернигов и Переяславль (южный). Получается все та же территория Среднего Поднепровья. Правда, по археологическим данным, в Переяславле археологи не находят культурного слоя древнее середины X в., да и под 993 г. «Повесть временных лет» сообщает об основании города. Но даже если Переяславль и был основан лишь во второй половине X в., возник он на территории все той же «Русской земли».

44. Гуревич А.Я. Походы викингов. М., 2005. С. 148.

45. Как тут не вспомнить фразу из письма Ф. Энгельса К. Марксу от 23 мая 1851 г, в котором, в целом негативно отзываясь о русских, Энгельс поражается замечательной способности русских ассимилировать чужеродные элементы, попадавшие в Россию, — «каждый русский немец во втором поколении является живым примером того, как Россия умеет русифицировать немцев и евреев. Даже у евреев там вырастают славянские скулы» (Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 27. М., 1962. С. 241).

46. См.: Рогов А.И., Флоря Б.Н. Формирование самосознания древнерусской народности (по материалам древнерусской письменности I—XII вв.) // Развитие этнического самосознания славянского народа в эпоху раннего средневековья. М.. 1982. С. 103—105. Странно, что указанные авторы, выявив четкое противопоставление русов и славян, имеющееся в источниках (у Константина Багрянородного и в «Повести временных лет»), впадают в противоречие, тут же заявляя, что уже на рубеже IX—X вв. «понятие "Русь", означающее в договоре страну, т. е. население, и производное от него "русии" относятся ко всем восточным славянам, находившимся под властью киевского князя» (Там же. С. 103).

47. Бибиков М.В. Byzantinorossica: Свод византийских свидетельств о Руси. Нарративные памятники. Т. 2. М., 2009. С. 153.

48. Уже упоминавшийся арабский путешественник Ибн Фадлан, описывая обычаи разных народов, отмечал: «Если относительно кого-либо они (тузы, то есть торки. — А.К.) откроют какое-нибудь дело, то они разрывают его на две половины, а именно: они сужают промежуток между ветвями двух деревьев, потом привязывают его к веткам и пускают оба дерева, и находящийся при выпрямлении их разрывается» (Ковалевский А.П. Указ. соч. С. 126).

49. А.Е. Пресняковым даже была высказана мысль, что князья, перечисленные в договоре 944 г., жили в Киеве (Пресняков А.Е. Указ. соч. С. 29). Учитывая сложную топографию Киева X в., князьям было где разместиться. Однако, допуская, что киевскими поселениями могли управлять несколько князей, признаем, что предположению Преснякова противоречит сам текст Константина Багрянородного, с его перечислением городов, из которых отправляются в Константинополь ладьи русов.

50. Исследователь быта американских индейцев Л.Г. Морган сообщает любопытные сведения о том, как этот процесс происходил у ирокезов: «Так как они находились в состоянии войны со всеми нациями, не бывшими в фактическом союзе с ними, то каждый воин имел законное право организовывать отряд и искать приключений в любом избранном им направлении. Если какой-нибудь вождь, полный воинственного задора, замышлял поход на южных чароки, он исполнял военную пляску и, завербовав таким путем всех, кто желал разделить с ним славу приключений, сразу же вступал на тропу войны, уходя на дальнее и опасное дело. Так начинались многие экспедиции, и полагают, что значительная доля военных действий ирокезов была не чем иным, как личными приключениями и отважными выступлениями небольших военных отрядов. При таком положении любимый вождь, пользовавшийся доверием народа благодаря своим военным подвигам, не имел недостатка в приверженцах в разгар всеобщей войны». См.: Морган Л.Г. Лига ходеносауни, или ирокезов. М., 1983. С. 45.

51. Глазырина Г.В. Исландские викингские саги о Северной Руси. М., 1996. С. 167.

52. Там же. С. 171.

53. Там же.

54. Г.В. Глазырина высказала предположение, что вышеупомянутый конунг Альдейгьюборга Ингвар являлся на самом деле киевским князем Игорем, отцом Святослава (Там же. С. 188—189, коммент. 121). Никакого сходства между этими правителями, кроме имени, нет. Не следует забывать о том, что в описываемое в саге время в землях восточных славян правило, вероятно, несколько сотен князьков и вождей.

55. Рыдзевская Е.А. Указ. соч. С. 166—167. Подробнее о спасении Ильей Муромцем города см.: Пропп В.Я. Русский героический эпос. М., 1999. С. 248—252.

56. Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М., 2000 (ПСРЛ. Т. 3). С. 109—110.

57. Шахматов А.А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. СПб., 1908. С. 356—366.

58. Там же. С. 365. Развивая свою гипотезу, А.А. Шахматов обратил более чем пристальное внимание на Мистишу Свенельдича и взял на вооружение фантастическую гипотезу, высказанную в 1864 г. Д. Прозоровским, о том, что Мал (по Шахматову, Мистиша Свенельдич) после восстания древлян не был убит по приказу Ольги, но сослан в город Любеч, где превратился в Малка Любечанина. Таким образом, Малуша — любовница сына Игоря Святослава и мать Владимира Святого (о ней речь еще впереди) — оказывается дочерью древлянского князя (Прозоровский Д. О родстве св. Владимира по матери // Записки Императорской А.Н. Т. 5. Кн. 1. СПб., 1864. С. 17—26). Построение это полно несообразностей. Например, если согласиться с ним, то получится, что летописец грубо ошибался в вопросе о происхождении прославленного Владимира Святославича, не зная, как звали деда этого князя. Кроме того, если Владимир происходит от Свенельда, затмившего своим богатством даже князя, то непонятна заносчивость полоцкой княжны Рогнеды, не пожелавшей выйти замуж за правнука знаменитого воеводы. Да и допустив, что родословная Владимира восходит к Свенельду, придется признать, что позднее, «в событиях 977 г. Свенельд выступает полководцем войск сводного брата своего правнука (войск Ярополка. — А.К.)», воевавших с самим этим правнуком (Рыбаков Б.А. Из истории культуры Древней Руси. М., 1984. С. 70). Не стоит забывать и о том, что брат Малуши Добрыня (дядя Владимира) в качестве придворного «появляется еще при жизни Святослава в 970 г. в возрасте, при котором он не мог быть сыном Мстиши, отождествленным с Малком Любечанином» (Артамонов М.И. Воевода Свенельд // Культура Древней Руси. М., 1966. С. 34).

59. Поппэ А.В. Родословная Мстиши Свенельдича // Летописи и хроники. 1973 г. М., 1974. С. 72—76.

60. Там же. С. 84—86.

61. Рыбаков Б.А. Из истории культуры... С. 70.

62. М.П. Погодин считал причиной такой щедрости князя то, что под конец жизни, «будучи уже лет семидесяти, он не ходил в дань по своим волостям и препоручал это боярину Свенельду» (Погодин М.П. Древняя русская история до монгольского ига. Т. 1. М., 1999. С. 35).

63. Новгородская первая летопись... С. 109—110.

64. То, что изначально в летописном тексте отсутствовала разбивка по годам, видно из перечисления первых русских князей, сохранившегося в начале «Повести временных лет» под 852 г., составленного одним из сводчиков для ориентации в описываемых событиях: «от первого года княжения Олега, с тех пор как он сел в Киеве, до первого года Игорева 31 год, а от первого года Игоря до первого года Святославова 33 года, а от первого года Святославова до первого года Ярополкова 28 лет; а княжил Ярополк 8 лет, а Владимир княжил 37 лет, а Ярослав княжил 40 лет» (Повесть временных лет. СПб., 1996. С. 148). Судя по всему, расчет лет в первоначальном тексте шел не по годам, а по княжениям. Поэтому хронологическое деление княжений и Олега, и Игоря, и Святослава искусственно. Только с 60-х гг. XI столетия наше летописание знает погодное изложение событий с точными датами (Кузьмин А.Г. Хронология начальной летописи // Вестник Московского университета. Серия История. 1968. № 6. С. 47—51).

65. О редкости дорогих тканей, в том числе и шелка, на Руси свидетельствуют легенды о наличии у того или иного князя этих ценностей в большом количестве. Можно вспомнить хотя бы вышеупомянутые шелковые паруса Олега или мечты Святослава об овладении местом, где ведется шелковая торговля. Позволить себе шелковую одежду могли очень немногие, большинством этот «дорогой материал использовался в качестве отделки платья, сшитого из другой ткани. Так, шелк использовался для украшения головного убора; каймой из шелка с золотканой вышивкой обшивался ворот платья; широким вышитым обшлагом из шелка ("опястье") заканчивались рукава» (Фехнер М.В. Шелковые ткани как источник для изучения экономических связей Древней Руси // История и культура Восточной Европы по археологическим данным. М., 1971. С. 223).

66. Тебеньков М.М. Древнейшие сношения Руси с прикаспийскими странами и поэма «Искандер-Наме» Низами как источник для характеристики этих сношений. Тифлис, 1896. С. 64—67; Половой Н.Я. О русско-хазарских отношениях в 40-х гг. X в. // Записки Одесского археологического общества. Т. 1 (34). Одесса, 1960. С. 352—353; он же. О маршруте похода русских на Бердаа и русско-хазарских отношениях в 943 г. // ВВ. Т. 20. М., 1961. С. 104—105; Артамонов М.И. Воевода Свенельд... С. 30—35; Поппэ А.В. Родословная Мстиши... С. 81.

67. Об этом сообщают ал-Макдиси (X в.), Мовсес Каганкатваци (X в.), анонимный автор «Худуд ал-алам» (X в.), Ибн Мискавейх (XI в.), Низами Гянджеви (XII в.), Йакут ар-Руми (XIII в.), Ибн ал-Асир (XIII в.), Бар Гебрей (XIII в.), Абу-л-Фида (XIV в.), Ибн Халдун (XIV в.), Хафиз Абру (XV в.), Айни (XV в.). Свод данных восточных авторов о нападении русов на Бердаа см.: Якубовский А.Ю. Ибн-Мискавейх о походе Русов на Бердаа в 332=943/4 г. // ВВ. Т. 24. Л., 1926. С. 63—92.

68. См.: Половой Н.Я. Две ошибки древнейшего русского хрониста // ТОДРЛ. Т. 14. М.; Л., 1958. С. 139—142; он же. Русское предание и византийские источники о первом походе Игоря на греков // ТОДРЛ. Т. 16. М; Л., 1960. С. 105—111; он же. К вопросу о первом походе Игоря против Византии: (Сравнительный анализ русских и византийских источников) // ВВ. Т. 18. М., 1961. С. 85—104 , Щапов Я.Н. Русская летопись о политических взаимоотношениях Древней Руси и Византии // Феодальная Россия во всемирно-историческом процессе. М., 1972. С. 202—208.

69. Шахматов А.А. Разыскания... С. 107—108.

70. М.С. Грушевский считал возможным продлить жизнь Игоря до 947—948 гг. См.: Грушевський М.С. Історія України-Руси. Т. 1. Київ, 1991. С. 446 (кстати, исследователь считал, что и Игорь участвовал в походе на Бердаа). М.Д. Приселков полагал, что Игорь умер незадолго до 953 г. (Приселков М.Д. Указ. соч. С. 219). Как видим, исследователи кладут в основу своих построений крайние временные пределы написания трактата Константина Багрянородного.

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница