Поиск



Счетчики






Яндекс.Метрика





Глава третья

в которой рассказывается о матери Святослава княгине Ольге — как она мстила древлянам, обустраивала свои владения, принимала крещение, а также о том, чем занимался в это время сам Святослав

Одной из главных черт характера Ольги (разумеется, в представлении летописцев) можно считать весьма оригинальное чувство юмора, не подводившее ее ни при каких обстоятельствах. Вот древляне, убив Игоря, решают выдать его вдову за своего князя Мала и строят планы, как они поступят с сыном Игоря Святославом. Летописец-киевлянин, представляя, как вся эта лесная «деревенщина» размечталась о русской княгине, уже предвкушает потеху: «И послали древляне лучших мужей своих, числом двадцать, в ладье к Ольге. И пристали в ладье под Боричевым въездом, ибо вода тогда текла возле Киевской горы, а на Подоле не селились люди, но на горе. Город же Киев был там, где ныне двор Гордяты и Никифора, а княжеский двор был в городе, где ныне двор Воротислава и Чудина, а место для ловли птиц было вне города; был вне города и другой двор, где стоит сейчас двор деместика, позади церкви Святой Богородицы; над горою был теремной двор — был там каменный терем. И поведали Ольге, что пришли древляне. И призвала их Ольга к себе и сказала им: "Добрые гости пришли". И ответили древляне: "Пришли, княгиня". И сказала им Ольга: "Говорите, зачем пришли сюда?" Ответили же древляне: "Послала нас Деревская земля с таким наказом: ‘Мужа твоего мы убили, ибо муж твой как волк расхищал и грабил, а наши князья добрые, привели к процветанию Деревской земли. Пойди замуж за князя нашего Мала’". Было ведь имя ему, князю древлянскому, — Мал1. Сказала же им Ольга: "Любезна мне речь ваша. Мужа мне моего уже не воскресить, но хочу воздать вам завтра честь перед людьми моими. Ныне же идите к своей ладье и ложитесь в нее, величаясь. Утром я пошлю за вами, а вы говорите: ‘Не едем на конях, ни пеши не пойдем, но понесите нас в ладье’, — и вознесут вас в ладье". И отпустила их к ладье. Ольга же приказала выкопать яму великую и глубокую на теремном дворе, вне града. На следующее утро, сидя в тереме, послала Ольга за гостями. И пришли к ним, и сказали: "Зовет вас Ольга для чести великой". Они же ответили: "Не едем ни на конях, ни на возах, ни пеши не идем, но понесите нас в ладье". И ответили киевляне: "Нам неволя; князь наш убит, а княгиня наша хочет за вашего князя". И понесли их в ладье. Они же уселись, величаясь, избоченившись в больших нагрудных застежках. И понесли их на двор к Ольге, и как несли, так и сбросили вместе с ладьей в яму. И, приникнув, спросила их Ольга: "Добра ли вам честь?" Они же ответили: "Пуще нам Игоревой смерти". И повелела Ольга закопать их живыми, и засыпали их...»

Зрелищно! Особенно если представить, как киевляне тащат по крутому подъему ладью, в которой сидят 20 солидных по возрасту и весу представителей древлянской элиты в праздничных одеждах! Теремной двор Ольги находился недалеко от места, где при Владимире Святом была построена знаменитая Десятинная церковь. Ныне это место может посетить любой турист, проходя по Андреевскому спуску, слегка уклонившись от лотков с сувенирами в сторону Национального музея истории Украины. А для удобства спуска к воде киевлян и гостей города еще в 1905 году в Киеве был открыт фуникулер, позволяющий всего за две с половиной — три минуты преодолеть часть расстояния, которое люди Ольги прошли, неся ладью с обреченными на смерть гостями. Далее придется слегка притомиться, идя вниз по лестнице к набережной по парку «Владимирская горка». Но киевлянам X века пришлось труднее. Тогда в Киеве фуникулера не было. И тащили древлян вверх, а не вниз. Вот какая была изощренная фантазия у киевской мстительницы! Впрочем, летописец поясняет, что в Киеве было два двора — теремной (где стоял каменный терем) над горою и вне города (соответственно, без башни-терема). Ольга встречала своих гостей на теремном дворе; сидя в тереме, она послала за ладьей с древлянами, сюда же их должны были и «вознести». Но наш летописец, прикинув эпические усилия, которые требовались киевлянам, посчитал, что это нереально (он слишком серьезно отнесся к этой сказке), и, зная о княжеском дворе за городом, решил упростить задачу, добавив к фразе «приказала выкопать яму великую и глубокую на теремном дворе» (!) два слова — «вне града». Получилось правдоподобнее, хотя древлян не могло не смутить, что их понесли куда-то не туда, а на дворе к яме склоняется Ольга, вроде бы только что отдававшая приказания, сидя в тереме2.

Топографическое пояснение летописи о незаселенности Подола и о течении Днепра возле самой горы тоже выглядит странно. Историк А.Г. Кузьмин высказал предположение, что летописец второй половины XI века сделал это замечание, столкнувшись с противоречием с современной ему топографией Киева, а «последовательная ориентация предания о "местях" Ольги на топографию X века могла сохраняться только потому, что летописцы имели дело с ранее записанными вариантами их»3. Возможно, у летописца и был под рукой путеводитель по раннему Киеву, но вот какого века? Судя по археологическим данным, Подол был заселен не позднее IX века, а значит, в описании летописца все равно что-то не так. Может быть, древнерусский книжник (тот же или другой) решил таким образом сократить путь, по которому киевляне пронесли древлян к терему Ольги? Или он просто что-то напутал или придумал, ведь малороссиянам во все времена было свойственно изобретать небылицы про свою землю4. Высказывалось предположение, что таким образом летописец отметил первое из известных науке больших половодий Днепра, когда разлившаяся река покрыла территорию Подола, а люди перебрались на Гору5. Остается только согласиться с исследователями, признающими, что эти слова летописи о Киеве остаются для нас загадкой, равно как и Гордята, Никифор, Воротислав, Чудин, указаниями на дворы которых сыпет летописец6. Но вернемся к Ольге и древлянам.

Княгиня не останавливается на достигнутом. Она посылает к древлянам и заявляет им: «Если вправду меня просите, то пришлите лучших мужей, чтобы с великой честью пойти за вашего князя. Иначе не пустят меня киевские люди». Кажется, древлян не могла не заинтересовать судьба их первого посольства, граница «Деревской» земли проходила недалеко от Киева, а от столицы русов до Искоростеня — столицы древлян — было расстояние, которое хороший всадник мог преодолеть за один день7. Но они не спорят с Ольгой и в очередной раз, выбрав лучших мужей, посылают за княгиней. Так и хочется воскликнуть вслед за М.В. Ломоносовым: «О, сельская простота!» А убитая горем, но по-прежнему блещущая остроумием вдова велит приготовить новым послам баню, говоря так: «Помывшись, придите ко мне». «И разожгли баню, и вошли в нее древляне, и стали мыться. И заперли за ними баню, и повелела Ольга зажечь ее от двери, и сгорели все. И послала к древлянам со словами: "Вот уже иду к вам, приготовьте меды многие у того города, где убили мужа моего, да поплачусь на могиле его и устрою ему тризну"»8. Древляне, как загипнотизированные, везут в назначенное место «множество медов». И вот Ольга, «взяв с собою малую дружину, двигаясь налегке, прибыла к могиле своего мужа и оплакала его. И повелела людям своим насыпать великую могилу и, когда насыпали, повелела начинать тризну. Затем сели древляне пить, и распорядилась Ольга, чтобы ее отроки прислуживали им». Тут вдруг древляне задумываются и спрашивают княгиню: «Где дружина наша, которую посылали за тобой?» Она же ответила: «Идут за мною с дружиной мужа моего». Ответ достойный и, главное, честный. Ведь дружинники-то Игоря перебиты самими древлянами! И древлянские послы «пошли» следом за ними! Но древляне, видимо, уже крепко напились и ответом княгини вполне удовлетворились. Пир шел горой, специально приставленные к дурням-древлянам люди Ольги пили за их честь. Когда же те окончательно опьянели, Ольга ушла, приказав дружинникам рубить древлян. Летописец сообщает, что убито их было пять тысяч... Страшная картина! Огромное поле близ кургана, насыпанного над телом Игоря, уставлено столами (иначе как там могла уместиться такая прорва пьющих древлян?) и завалено порубленными людьми. Для сравнения, во время знаменитой Варфоломеевской ночи в Париже было убито всего две тысячи гугенотов.

И сказочная глупость древлян, и сказочное же количество их трупов — все это говорит о том, что в этом летописном отрывке мы имеем дело с фольклором. Три «мести» Ольги символичны — каждая из них представляет собой скрытую загадку о смерти, которую Ольга загадывает древлянам. Те не только не смогли их отгадать, но даже не догадались, что речь идет о загадках, и потому были обречены на смерть. Ольга недаром убедила древлян лечь в ладье. Она, по существу, задала им загадку о их похоронах (ладья с лежащими мертвецами — это погребальный обряд русов, описанный арабским путешественником первой половины X века Ибн Фадланом). Но древляне не поняли и решили, что им хотят оказать великую честь, вернулись на ночь в ладью, легли там и сами подтвердили приговор, будто они мертвы. Оставалось их действительно похоронить, что наутро и было сделано, хотя ничего не подозревавшие послы гордо сидели в ладье, пока их не бросили в яму. Во второй и третьей местях также содержатся неразгаданные загадки — и «баня», и «пир» могут трактоваться как символы страдания и смерти. Академик Д.С. Лихачев писал в этой связи: «Несение в ладьях — первая загадка Ольги, она же и первый обрядовый момент похорон, баня для покойника — вторая загадка Ольги — второй момент похорон, тризна по покойнику — последняя загадка Ольги — последний момент похорон. Ольга задает сватам загадку, имитируя обычную свадебную обрядность, но сама свадьба оказывается метафорой мести. Метафоричность свадебной обрядности оказалась надстроенной еще одной метафоричностью похорон»9.

Послы не понимают смысла слов Ольги именно потому, что у них другие обычаи, они древляне, а не русы, но смысл сказанного княгиней вполне понятен и летописцу, и читателям (или слушателям), если они, конечно, киевляне, то есть потомки русов-полян. Напомню — в «Повести временных лет» сообщается, что был-де период, когда древляне «обижали» полян, теперь все иначе, и читатель может увидеть, как с каждым годом положение древлян становится все хуже и хуже. Как подметил тот же Д.С. Лихачев, в истории о непонятливых древлянах летопись проводит мысль «об общем умственном превосходстве русских»10. Ольга задает древлянам загадки, но ведь загадка «служит не только для тайны переговоров, но и для различного рода состязаний в мудрости с врагами, или же в свадебном обряде — со сватами, с женихом. И в этом случае она построена на знании обычных, общепринятых метафор»11.

Еще Н.И. Костомаров отмечал, что эпизод с древлянскими послами, сожженными в бане, несколько напоминает русскую сказку о царевне Змеевне, которая заманивает к себе молодцев и сжигает их в печи12. Сравнительно недавно М.Н. Виролайнен писала, что «загадки» княгини Ольги (ладья, баня и пир) вполне соответствуют определенному типу сказочного сюжета: «Обретение чудесной ладьи (корабля, лодки, часто движущейся по воздуху, летучей, летящей) здесь либо предшествует решению "трудной задачи" — условия получения невесты, либо входит в их число. Другая задача — испытание раскаленной баней и пре изобильным пиром. Иногда им сопутствует еще несколько испытаний. Герою помогают чудесные товарищи: в бане — Мороз-Студенец, на пиру — Объедайло и Опивайло и т. п.»13. Древлянские послы в предании стремятся посредством брака Мала с Ольгой овладеть Киевом (чужим для них «тридесятым» царством). Но на беду у них нет в этом предприятии волшебных помощников.

Обратим внимание на то, что в описании событий, последовавших за смертью Игоря, мы встречаемся на страницах летописи с Ольгой всего во второй раз. Но и предыдущее, первое, упоминание княгини связано со сватовством — историей о том, как «выросшему» Игорю, послушно выполнявшему волю Олега, привели в жены Ольгу (непобедимую невесту-губительницу). Такая сказочная царевна-невеста — персонаж сложный. Крупнейший советский фольклорист В.Я. Пропп писал о ней следующее: «Те, кто представляют себе царевну сказки только как "душу — красную девицу", "неоцененную красу", что "ни в сказке сказать, ни пером написать", ошибаются. С одной стороны, она, правда, верная невеста, она ждет своего суженого, она отказывает всем, кто домогается ее руки в отсутствие жениха. С другой стороны, она существо коварное, мстительное и злое, она всегда готова убить, утопить, искалечить, обокрасть своего жениха, и главная задача героя, дошедшего или почти дошедшего до ее обладания, — это укротить ее... Иногда царевна изображена богатыркой, воительницей, она искусна в стрельбе и беге, ездит на коне, и вражда к жениху может принять формы открытого состязания с героем. Два вида царевны определяются не столько личными качествами царевны, сколько ходом действия. Одна освобождена героем от змея, он — ее спаситель. Это тип кроткой невесты. Другая взята насильно. Она похищена или взята против ее воли хитрецом, который разрешил ее задачи и загадки, не испугавшись того, что головы его неудачливых предшественников торчат на шестах вокруг ее дворца»14. Если для древлян сватовство заканчивается плачевно, то Игорю вроде бы сопутствует удача. Но и ему Ольга досталась непросто. В предании, вошедшем в состав «Книги Степенной царского родословия» (создана в 60-е годы XVI века), рассказывается, как Игорь преследовал зверя, который находился на другом берегу реки, а подъехав к воде, встретил Ольгу. Эта ситуация (брак — охота) встречается в фольклоре и воплощается в мотиве встречи героя с чудесным животным, в ходе которой животное (лебедь или лань) превращается в девушку-невесту. Не случайно князь сначала принимает Ольгу за удалого, сильного мужчину, в чем, вероятно, проявился еще один былинный сюжет — о поединке с суженой15. В конечном итоге Игорю не удается самому добыть Ольгу; в предании, помещенном в «Повести временных лет», ему ее приводит Олег, который и выполняет роль «волшебного помощника» героя. Однако женитьба на «коварной невесте-губительнице», «богатырке» Ольге не может принести Игорю счастья. Встреча Игоря и Ольги происходит на переправе, а переправа в фольклоре часто является символом смерти16. Девушка перевозит Игоря на другой берег, что предопределяет судьбу князя, делая его гибель неотвратимой. Впрочем, все можно трактовать и не столь мрачно — перевоз через реку имеет и другое символическое значение — «в свадебных песнях он знаменует переход в новый род, новую семью»17. Но, зная историю расправы Ольги со сватами-древлянами, этот оптимистичный вариант как-то не вызывает доверия.

Рассказав о расправе над древлянами у могилы Игоря, летописец переходит к описанию четвертой «мести» Ольги, пожалуй, самой изощренной. Ольга возвращается в Киев и собирает войско против «оставшихся древлян». Это занимает некоторое время, поскольку последовавшие за этим события помещены в летописи уже в следующем году, после заголовка «Начало княжения Святослава, сына Игорева»: «В лето 6454 (946). Ольга с сыном своим Святославом собрала много храбрых воинов и пошла на Деревскую землю. И вышли древляне против нее. И когда сошлись оба войска, Святослав бросил копье в сторону древлян, и копье пролетело между ушей коня и ударило в ноги, ибо был Святослав совсем ребенок. И сказали Свенельд и Асмуд: "Князь уже начал, последуем, дружина, за князем". И победили древлян»18.

Здесь стоит немного задержаться. Летописец в очередной раз дарит нам встречу со Святославом, редкую для летописного текста, посвященного событиям 40—50-х годов X века. Вновь проводится та же мысль — князь малолетний и позаботиться о нем, кроме матери, некому. Не совсем понятно, зачем ребенка привезли на поле боя, подвергнув тем самым его жизнь опасности. Неужели присутствие мальчика было столь уж необходимо? Это совсем не в традициях Руси19. Сообщение об участии маленького Святослава в сражении с древлянами принято расценивать то как литературный вымысел, то как фальсификацию летописца. Суть в общем одна20. В предыдущей главе мы уже говорили о том, что реальный Святослав в момент гибели отца был значительно старше, чем он же в описании летописца. Что же касается летописного предания о броске копья, совершенном князем, то подобный обычай был известен у многих народов. Символ копья, употреблявшийся как знак объявления войны, принадлежит к числу древнейших и весьма распространенных21. Е.А. Рыдзевская писала: «В северных сагах хорошо известен древний обычай начинать бой с того, что вождь первый бросает копье в противника, тем самым посвящая этого последнего Одину и обеспечивая себе победу; такое объяснение в большинстве случаев дают нам саги. Обычай этот, несомненно, более древний, чем сам Один и его культ в том виде, в каком мы его знаем по сагам, "Эдде" и т. д. Но известен он не только у скандинавов и вообще германцев. В Древнем Риме при объявлении войны жрец-фециал, стоя на границе вражеской территории, бросал туда окровавленное копье. По Аммиану Марцеллину, вождь хионитов, северных соседей Ирана, "по обычаю своего народа и наших фециалов", начинает битву с того же самого действия. По Генриху Латвийскому, литовцы под Кукенойсом [Кокнесе] кидают копье в Двину в знак отказа от мира с немцами. Вероятно, о пережиточном обрядовом действии сообщается и в рассказе Ипатьевской летописи под 1245 г. о войне галицко-волынских князей с Польшей: дойдя до Вислы, Василько Романович "стрели... чересъ... Вислу, не могоша бо переехати си рекы понеже наводнилася бяше". Невольно напрашивается сопоставление с легендами о Карле Великом в старофранцузских хрониках, где Карл, овладев Испанией, бросает копье в море, преграждающее ему путь к дальнейшим завоеваниям, а также с весьма близким рассказом об императоре Отгоне II в Дании в 975 г. в исландской саге об Олаве, сыне Трюггви»22. Перечень примеров можно расширить на русском материале — в январе 1150 года в ходе сражения князь Андрей Юрьевич (Боголюбский) «въехал раньше всех в ряды противника, а за ним его дружина, и сломал копье свое в них»23. Пережитком этого обычая являются, вероятно, слова князя Игоря Святославича в «Слове о полку Игореве»: «Хочу копье преломить на границе поля Половецкого».

Исходя из того, что метание копья в противника у разных народов, в том числе и у русов, имело ритуальное, символическое значение (с него обычно начинался бой), можно задаться вопросом: а не был ли рассказ о метании копья Святославом шаблоном, употреблявшимся в эпосе? Описанием не того, как было на самом деле, а того, как должно было быть? Что же касается малолетства Святослава в момент начала его военной карьеры, то и в эпосе героический путь богатыря обычно начинается с раннего детства (а Святослав, как увидим ниже, в летописном описании, составленном на основе устных преданий, несомненно — герой и богатырь). Можно провести многочисленные параллели в фольклоре, причем не только в русском — в «гиперболически раннем возрасте вступают на воинский путь герои-малолетки в различных эпосах: Михайло Игнатьевич и Саур в русских былинах, киргизский Манас, калмыцкий Джангар и его сын со своими сверстниками, узбекский Алпамыш, казахский Кобланди и его сын. Батыры-малолетки есть и в огузском, и в алтайском эпосах и в других»24. Вряд ли эпизод с метанием копья Святославом стоит вне подобной традиции.

Однако пойдем дальше. Итак, древлян победили и на поле боя. Летопись сообщает, что в панике они бежали и затворились в своих городах. И далее: «Ольга же устремилась с сыном к городу Искоростеню, так как именно те убили мужа ее, и стала с сыном своим около города, а древляне затворились в нем и крепко бились из города, ибо знали, что, убив князя, не на что им надеяться. И стояла Ольга все лето и не могла взять города. И замыслила так — послала к городу, говоря: "До чего хотите досидеться? Ведь ваши города все уже сдались мне и обязались выплачивать дань, и уже возделывают свои нивы и земли, а вы, отказываясь платить дань, собираетесь умереть с голода". Древляне же ответили: "Мы бы рады платить дань, но ведь ты хочешь мстить за мужа своего". Сказала же им Ольга: "Я уже мстила за обиду своего мужа, когда приходили вы к Киеву в первый раз и во второй, а в третий раз мстила я, когда устроила тризну по своему мужу. Больше уже не хочу мстить, — хочу только взять с вас мало, заключив с вами мир, уйду прочь". Древляне же спросили: "Что хочешь от нас? Мы готовы дать тебе мед и меха". Она же сказала: "Нет у вас теперь ни меду, ни мехов, поэтому прошу у вас мало: дайте мне от каждого двора по три голубя и по три воробья. Я не хочу возлагать на вас тяжкую дань, как муж мой, поэтому и прошу у вас мало. Вы же изнемогли в осаде, оттого и прошу у вас мало". Древляне же, обрадовавшись, собрали от двора по три голубя и по три воробья и послали к Ольге с поклоном. Ольга же сказала им: "Вот вы уже и покорились мне и моему дитяти. Идите в город, а я завтра отступлю от него и пойду в свой город". Древляне же с радостью вошли в город и поведали обо всем людям, и обрадовались люди в городе. Ольга же, раздав воинам — кому по голубю, кому по воробью, приказала привязывать каждому голубю и воробью трут, завертывая его в платочки и привязывая ниткой к каждой птице. И когда стало смеркаться, приказала Ольга своим воинам пустить голубей и воробьев. Голуби же и воробьи полетели в свои гнезда: голуби в голубятни, а воробьи под стрехи. И так загорелись где голубятни, где клети, где сараи и сеновалы. И не было двора, где бы не горело. И нельзя было гасить, так как загорелись сразу все дворы. И побежали люди из города, и приказала Ольга воинам своим хватать их. И так взяла город и сожгла его, городских же старейшин взяла в плен, а других людей убила, третьих отдала в рабство мужам своим, а остальных оставила платить дань. И возложила на них тяжкую дань».

В этом рассказе летописца древляне представлены несколько иначе. Они уже не лесные скоты, жрущие всякую гадость, живущие по соседству с цивилизованными полянами и обижающие их. У древлян, оказывается, есть крепкие города и возделанные нивы. По сей день внимание археологов привлекают десятки древних городищ — остатки древлянских городов, которые высятся по берегам Тетерева, Ужа, Случи и других рек бывшей Древлянской земли25. Среди них, конечно, выделяется Искоростень (его остатки ныне входят в черту города Коростень в Житомирской области Украины). Древний город возник путем слияния нескольких более ранних городищ26. Он располагался на высоких берегах реки Уж (высота над уровнем реки достигает 30 метров). В этом месте берега близко подходят один к другому, река прорезает высокую скалистую гряду, на которой и стоял город, состоявший из четырех укрепленных частей. Считается, что свое название город получил от слова «кар» — камень или гора. Со всех сторон поселения были защищены водой — рекой Уж, ее притоками и болотами27. Неудивительно, что Ольга так долго возилась с древлянским «Камнеградом» (точнее «Гранитоградом» — в советское время жители Коростеня очень гордились тем, что их гранитом облицован Мавзолей В.И. Ленина)28.

Конечно, древляне кажутся примитивнее полян. Об этом свидетельствуют и результаты раскопок, проводившихся в конце XIX—XX веке в зоне расселения древлян. Археологов неизменно поражает бедность инвентаря их курганов29. Но все-таки, учитывая близость поселений древлян к Киеву (такую, что дружинники киевского князя во второй половине X века могли, отправившись на охоту, заехать в древлянские леса), не стоит слишком уж их принижать. Как правильно подметил еще в середине XIX века историк права И.Д. Беляев, древляне просто «развивались в своих формах, а не в тех, в которых развивались» поляне30. В летописном рассказе древляне выглядят даже симпатичнее, чем русы. Они честнее, их князья, в отличие от киевских князей, беспокоящих своими набегами сильных соседей и бессовестно обирающих слабых, стремятся к процветанию Древлянской земли, они верят в договоренности, что, по мнению киевлян, показатель глупости, и они как будто дружелюбнее (предлагают вдове Игоря выйти замуж за их князя)31. В отличие от древлян русы во главе с Ольгой, как писал современник И.Д. Беляева Н.И. Костомаров, кажутся «зверской шайкой разбойников»: «Трупы и огонь, и опять огонь и трупы, и наконец, порабощение целого края! Для Ольги не существует ни великодушия, ни договора, ни обещания! Идеал самый дикий, самый варварский...»32

И вновь Ольга в рассказе о ее четвертой мести древлянам издевается над своими жертвами. Как мы видели, она заявляет древлянам, повторяя с необычной настойчивостью: «Больше уже не хочу мстить, — хочу только взять с вас мало... Прошу у вас мало...» ит. д. К чему этот повтор? Если вспомнить, что древлянского князя звали Мал, то можно понять игру слов Ольги: самую простую фразу она превратила в загадку. «Она снова не обманывала, добиваясь уже не мести, а гораздо большего. Ольга потребовала от древлян их князя — предводителя восстания, в данном контексте — всей их независимости, которую и искоренила полностью», — пишет А.С. Демин33. Поздние летописи проясняют судьбу Мала — после взятия столицы древлян он был убит по приказу Ольги34.

Упорство, с которым Ольга истребляет древлян, угнетает, многократность ее мщения кажется даже подозрительной. Возникает ощущение, что летописцу и самому не вполне понятны ни странное поведение древлян, ни противоречивость поступков Ольги.

Все крупные специалисты по начальному русскому летописанию справедливо признают, что четвертая «месть» Ольги была искусственно вставлена в летописный текст позднее появления там повествования о первых трех «местях» княгини. История с поджогом древлянского города грубо разорвала более ранний текст. В первоначальном варианте уже после страшной тризны по мужу Ольга возложила на древлян «тяжкую дань»35. История последней «мести» Ольги перед занесением в «Повесть временных лет» долго жила в качестве отдельного сюжета, причем сюжета «бродячего», широко известного в мировом фольклоре. Примеров тут можно привести много — от ветхозаветного Самсона, привязавшего горящие факелы к хвостам трехсот лисиц и выжегшего угодья филистимлян, до чешского предания о взятии Киева Батыем с помощью пылавших голубей36. Но в летописном повествовании этот сюжет встраивается в перечень «местей» древлянам. Как ладья, баня и тризна, дань птицами, полученная Ольгой с Искоростеня, является загадкой о смерти. Птица символизирует душу умершего — представление, возникшее из веры в то, что при сжигании трупа душа уходит в дым. Древляне, обрадовавшиеся легкой дани, которую на них возложила киевская княгиня, не поняли, что, требуя птиц с каждого двора, Ольга хочет получить жизни горожан37. Как известно, поджечь что-либо посредством птиц невозможно. Живший в XVIII веке историк И.П. Елагин отмечал, что «огненосные сии птицы далеко лететь не могли; ибо, или в длинных путаясь светильнях, или от воспаления перьев и ощущения жару исступления, низпадать долженствовали». Ему довелось быть свидетелем такого «опыта», произведенного, правда, над воронами: «Привязанный к ногам их огнь понуждает птицу, крутясь, вознестись на высоту, и упадать, почти на том же месте, откуда пущена была»38. Но Н.И. Костомаров отмечал существование и в его время рассказов о поджигателях, которые «ловят голубей и воробьев, привязывают к их ножкам трут, птицы летят в свои гнезда и производят пожар». Он сам слышал эти рассказы «от лиц, которых никак невозможно заподозрить в каком-нибудь знакомстве с русскими летописями»39.

Не только четвертая «месть» долго бытовала в народной среде, прежде чем быть занесенной в летопись. Каждая из трех предшествующих ей «местей» представляет собой законченный рассказ, не зависящий от других и существовавший когда-то в устном виде. Летописец собрал предания о столкновении Ольги с древлянами и внес их в свое повествование, постаравшись превратить взаимоисключающие предания в последовательное развитие одной истории. В «устных» рассказах Ольга мстила за Игоря «меньше», чем в письменном изложении. Но что из этого следует? А следует то, о чем писал еще Н.М. Карамзин: «Истинное происшествие, отделенное от баснословных обстоятельств, состоит, кажется, единственно в том, что Ольга умертвила в Киеве Послов Древлянских, которые думали, может быть, оправдаться в убиении Игоря; оружием снова покорила сей народ, наказала виновных граждан Коростена, и там воинскими играми, по обряду язычества, торжествовала память сына Рюрикова»40.

Рассказ летописей о событиях, произошедших после гибели Игоря в Русской и Древлянской землях, кажется, полностью противоречит той картине, которую нам рисует договор 944 года. Из летописей следует, что за Игоря мстит Ольга, поскольку Святослав, сын Игоря, якобы мал. Но где же другие упомянутые в договоре князья? Неужели нельзя было выбрать в это сложное время на роль вождя и мстителя более взрослого и более уважаемого князя? Согласно договору, выбор был богат — те же племянники убитого Игоря Игорь или Акун. Да и не в традициях русов было доверять дело кровной мести женщине! Как тут не вспомнить установления о мести князя Ярослава Мудрого: за убитого мстят брат за брата, сын за отца, или отец за сына, или сын брата, или сын сестры41. При чем здесь жена? Акун и младший Игорь после смерти дяди должны были выйти на первый план, если, следуя летописному преданию, признать Святослава неспособным к отмщению за смерть отца. Но ни об Акуне, ни о младшем Игоре в летописи более нет ни слова. Главным игроком на русском политическом поле в ближайшие десятилетия становится Ольга. Что нам известно об этой женщине до замужества с Игорем?

* * *

А известно о ней ничтожно мало. «Повесть временных лет» сообщает под 903 годом, что к Игорю привели «жену из Пскова, именем Ольга». Упоминавшаяся уже «Степенная книга» (напомню — поздний источник XVI века) называет родиной Ольги весь (село) Выбутскую под Псковом42. В.Н. Татищев, ссылаясь на загадочные Раскольничью и Иоакимовскую летописи, указывает как на родной город Ольги на Изборск43. Автор XIX века И.И. Малышевский предположил, что основанием для перенесения родины Ольги из Пскова на близлежащее от него село Выбутино послужила мысль, высказанная в Житии Ольги, содержащемся в Великих Четьях минеях митрополита Макария (составлены в 30—50-е годы XVI века), что во время женитьбы Игоря на Ольге города Пскова еще не существовало. «Степенная книга» развила эту мысль, сообщив, что Псков и был основан Ольгой, когда она уже стала христианкой44. Кроме того, в Никоновской летописи (тоже XVI век) сохранилось известие о Будутине — селе Ольги, в которое она сослала мать Владимира Малушу и которое, «умирая», завещала «Святой Богородице», то есть какой-то Богородичной церкви45. Поскольку ко времени появления Ольги на свет Пскова вроде бы еще не существовало, но зато в середине X века существовало Ольгино село Выбутино-Будутино, то она, следовательно, в нем и родилась46. Аналогично возникло и предложение об изборском происхождении Ольги (В.Н. Татищев считал, что «изборская» версия более правильная, так как «тогда Пскова еще не было»).

Между тем «псковская» версия как будто подкрепляется археологическими данными, согласно которым город Псков сложился к VIII веку — раньше Изборска47. Впрочем, и версия об Изборске (расположен в 30 километрах от Пскова), и версия о Выбутской веси помещают родину княгини в Псковской области. «Повесть временных лет» сообщает, что сани Ольги стоят в Пскове и поныне. Речь, вероятно, идет о сохранении псковичами этих саней как реликвии, в память о своей знаменитой землячке. В позднейшее время в окрестностях Пскова показывали и «Ольгин городок» (как называли в писцовых книгах село Перино близ Снетогорского монастыря), «Ольгин дворец» (другая деревня, там же), «Ольгины ворота», «Ольгины слуды» (рукав реки Великой с каменистым дном, слуда — подводный камень), «Ольгину гору», «Ольгин крест» и т. д.48 А в одном из псковских синодиков (в списке XVI века) сообщалось даже о погребении Ольги в псковском Ивановском женском монастыре49. Я убедился, что и по сей день память об Ольге жива на Псковщине. Речь не идет о крестах и часовнях, установленных и построенных местными властями в память о княгине. Народ тоже помнит своих героев! В одном псковском ресторане мне довелось обнаружить в меню мясные рулетики «Древляне». Если вдуматься в соотношение названия и содержания блюда, то невольно приходит в голову мысль, что мрачный юмор в духе Ольги присущ и владельцам ресторана. Кстати, относительно качества продукта ничего не скажешь — рулетики были весьма вкусными. Мое одобрение заслужили еще салат «Арина Родионовна» и котлетки «Александр Невский».

Замечу, что, по версии «Степенной книги», происходившая из Выбутской веси Ольга была простой поселянкой, которую Игорь встретил на перевозе во время охоты50. Однако и это сомнительно. Тот же Малышевский писал, что вывод о низком социальном статусе Ольги был сделан летописцами из предположения о ее сельском происхождении: «Если Ольга происходила из села, то она и была поселянка, простая сельская девушка. Такой вывод поощрялся и тем, отмечаемым в житиях обстоятельством, что об именах отца и матери Ольги "нигде же писания изъяви". Следовательно, это были люди безвестные, простые»51. Предания о «крестьянском» происхождении Ольги, о том, как она работала перевозчицей, и позднее существовали на Псковщине. Здесь мы, скорее всего, имеем дело с известным стремлением сказителей приблизить героя к слушателям, сделать его представителем их сословия. Большинство же летописных сводов сообщает о знатном происхождении Ольги или ограничивается простым упоминанием о ее браке с Игорем. «Степенная книга», представляя Ольгу бедной поселянкой, оказывается почти в полном одиночестве. Например, Ермолинская летопись (вторая половина XV века) называет Ольгу «княгиней от Пскова»52. Типографская летопись (первая половина XVI века) сообщает, что «некоторые» рассказывали, будто Ольга была дочерью Вещего Олега53. Известие о том, что Ольга была дочерью Олега, сохранилось и в Пискаревском летописце (первая четверть XVII века) и Холмогорской летописи (вторая половина XVII века)54. А В.Н. Татищев со ссылкой на Иоакимовскую летопись (которую, кроме него, никто не видел) сообщает, что «егда Игорь возмужа, ожени его Олег, поят за него жену от Изборска, рода Гостомыслова, иже Прекраса нарицашеся, а Олег преименоваю и нарече во свое имя Ольга»55. В другом месте своей «Истории» Татищев добавляет, что Ольга была «внука Гостомыслова»56. Напомню, что Гостомысл — легендарный славянский старейшина, которому в ряде поздних летописей приписывалась идея приглашения Рюрика и его братьев на княжение. В Мазуринском летописце (80-е годы XVII века) сообщается, что Ольга была «правнукою» Гостомысла57.

Версия о псковском происхождении Ольги, которая на сегодняшний день практически общепринята в науке, не бесспорна. Трудно не согласиться с замечанием такого крупного советского историка, как Н.Н. Воронин, считавшего, что, несмотря на древность Пскова, «вряд ли нога Ольги ступала по его улицам»: «Еще в начале XI века Псков был для Киева своего рода Сибирью — местом прочной и далекой ссылки. Сюда еще в 1036 году Ярослав (Мудрый. — А.К.) заточил своего младшего брата Судислава»58. К тому же сама «Повесть временных лет» намекает на другую версию происхождения киевской княгини, сообщая, что после разгрома Древлянской земли Ольга возложила на древлян тяжкую дань: «две части дани шли в Киев, а третья в Вышгород Ольге, ибо был Вышгород городом Ольгиным».

Что хотел сказать этим летописец? Ясно, что к моменту смерти Игоря и похода Ольги на древлян Вышгород принадлежал княгине, но почему? Он был ее родовым владением? Отметим, что значение Вышгорода в жизни Киевской Руси во все времена было велико. Город возник всего в 12—15 километрах от Киева и с самого начала представлял собой мощную крепость, которая позднее служила для защиты столицы Руси с севера. Подобное расположение Вышгорода по отношению к Киеву позволило ряду историков рассматривать его как некий «придаток», пригород «матери городов русских», «замок» киевских князей59. Вряд ли это справедливо, по крайней мере по отношению к X веку. По данным археологов, в это время территория Вышгорода была равна территории тогдашнего Киева. Город располагал детинцем (кремлем)60. Вышгород являлся центром ремесла и торговли. О значении и силе этого города свидетельствует и упоминание «Вусеграда» в сочинении Константина Багрянородного наряду с другими крупнейшими городами — Смоленском, Любечем, Черниговом. Скорее правы те историки, которые склонны рассматривать Вышгород как независимый от Киева и, более того, какое-то время конкурирующий с ним центр61. И позднее, в XI веке, при князьях Владимире Святославиче и Ярославе Владимировиче, Вышгород оставался княжеской резиденцией. Здесь же по инициативе князя Изяслава Ярославича в 1072 году было осуществлено торжественное перенесение останков святых князей Бориса и Глеба62. Нередко во время военной угрозы князья укрывались в Вышгороде, крепость которого считалась, вероятно, более мощной, чем киевская63. Если признать Вышгород родиной Ольги, то ее браке Игорем — князем киевским — будет выглядеть союзом двух княжеских семей Русской земли, союзом, укрепившим положение этой супружеской пары среди остальных князей русов.

Можно предположить, конечно, что Вышгород был передан Игорем Ольге. Но это сложнее — слишком богатым подарком выглядит город по меркам первой половины X века. Да и с чего вдруг делать такие подарки Игорю, который, судя по летописным сообщениям, был, мягко говоря, жадноват? А если город и был передан Ольге, то, учитывая, что княгиня владела Вышгородом и не жила в Киеве с Игорем, возникает явная параллель со знаменитой Рогнедой, одной из жен князя Владимира Святого. Охладев к этой полоцкой княжне, Владимир посадил ее с детьми сначала на Лыбеди, «где ныне стоит село Предславино», а после ее известного покушения на жизнь князя, по совету бояр, передал ей с сыном город Изяславль. Вероятно, существовал обычай наделения отвергнутых жен особыми владениями. Речь идет, разумеется, о женщинах из знатных семей, брак с которыми был важен для князя с политической точки зрения.

Обычай обеспечивать брошенных жен существовал у многих народов. Вот, например, в исландских сагах сообщается вроде бы о событиях конца X века: «В то время, когда Норегом правил ярл Хакон, Эйрик был конунгом в Свитьод... Конунг Эйрик взял в жены Сигрид Суровую и был их сыном Олав Свенский. Так говорят люди, что этот конунг хотел расстаться с королевой Сигрид и не хотел выносить ее вспыльчивость и высокомерие, и стала она королевой над Гаутландом. А конунг потом взял в жены дочь ярла Хакона. Ему наследовал его сын Олав»64. Что же выходит? Факт получения Ольгой от Игоря в управление Вышгорода свидетельствует о их разводе?! Тогда почему в момент гибели Игоря Ольга оказывается не в Вышгороде, а в Киеве, причем со своим сыном Святославом, местом княжения которого византийские источники называют загадочный «Немогард»?

Наше внимание не могут не привлечь устные предания об Ольге, собранные фольклористом Н.И. Коробкой в ходе поездок в Овручский уезд (где в древности жили древляне) в 1894—1895 и 1898 годах65. Этими преданиями было особенно богато местечко Искорость, и повествовалось в них, как это ни странно, об убийстве Ольгой своего мужа (!), которого рассказчики то называли Игорем, то оставляли безымянным. (Незадолго до появления в этих местах Н.И. Коробки через Искорость была проведена железная дорога, появилась станция «Коростень», давшая прежнее название позднее разросшемуся вокруг городу.) В одном из преданий говорилось о том, что Игорь купался в реке, а Ольга шла мимо с войском. Вид голого Игоря показался ей неприятным, и она велела убить купальщика. Князь пытался бежать, но люди Ольги настигли его и все-таки убили. На месте его могилы Ольга велела насыпать огромный курган. По другой легенде, Ольга убивает мужа, не узнав его в чужой одежде (он и переоделся-то, чтобы она его не узнала), потом труп был опознан княгиней по перстню на руке. В северной части уезда Н.И. Коробка записал предание, повествующее о споре супругов, в ходе которого Ольга убила мужа. Другое предание представляло собой рассказ о семилетней осаде Ольгой города, в котором укрывался ее муж (причем Н.И. Коробка записал неподалеку от села, где услышал это предание, другое, сходное, которое называло этот город Искоростенем). Супруг решил вырваться из осажденного города с помощью подземного хода, который прокопали аж до Киева, однако Ольга догадалась об этом, и когда беглец вышел из подкопа, его убили. Н.И. Коробка отмечал, что предания о войне Игоря и Ольги и убийстве ею мужа очень распространены в Овручском уезде. Бывает, супруги выступают во главе двух огромных враждебных армий. Иногда их называют «граф» и «графиня», а в ряде случаев коварную жену, которая «отрубила голову мужу» и «воевала с князьями», зовут Катериной66.

Крестьяне охотно показывали и Н.И. Коробке, и приезжавшим до него в эти места Н.И. Мамаеву (в 1871 году) и Н. Вербицкому (в 1854 году), а также побывавшим у них еще раньше, в конце 1830-х годов, чиновникам Губернского статистического комитета колодцы, из которых Ольга якобы пила, продвигаясь с войском по земле древлян, или которые выкопали по ее приказу, водоемы, в которых княгиня купалась после захвата Искоростеня, и, самое главное, огромные холмы, каждый из которых крестьяне ближайшего села выдавали за курган, насыпанный Ольгой над могилой Игоря. А еще путешественники и чиновники видели «Ольгину ванну» (другое название — «Ольгина купальня»), «Ольгину долину», «Игорев брод», «Ольгину гору», «Ольгин колодец» и т. д.67

Н.И. Коробка решительно отметал предположение о книжном влиянии на эти крестьянские истории. «Овручские сказания об Ольге сводятся к поискам и убийству ею мужа, — писал он. — Книжный источник, который дал бы основания такой версии, неизвестен, между тем, для того, чтобы оказать влияние на целый ряд топографических сказаний, разбросанных на расстоянии почти 150 верст, этот источник должен был бы быть весьма распространенным»68. О существовании овручских легенд задолго до прихода в эти места учебников по ранней русской истории свидетельствует то, что еще в 1710 году, когда В.Н. Татищев шел «из Киева с командой», при городе Коростене местные жители показывали ему «холм весьма великий на ровном месте близ речки», который назывался «Игоревой могилой»69. Следовательно, предания об «Игоревой могиле» существовали в этой местности, самое позднее, в начале XVIII века, а сложились, наверное, гораздо раньше.

Можно, конечно, относиться к подобного рода преданиям скептически70. При разбросанности преданий об убийстве Ольгой мужа на расстоянии почти 150 верст судить о их, если так можно выразиться, «достоверности» сложно. Но нельзя не сказать и о другом. Часто исследователи проверяют достоверность сообщений фольклорных источников, сравнивая их с дошедшими до нас письменными источниками. Путь этот не самый удачный. Как мы уже убедились, в основе самих летописных сообщений, в частности рассказа об убийстве Игоря древлянами и мести за него Ольги, также лежат устные народные предания. Некоторые из них известны в эпосе многих народов и представляют собой «бродячие» эпические сюжеты. В целом же большинство преданий, попавших в нашу начальную летопись, первоначально существовали при каком-нибудь материальном памятнике (могиле, кургане, рве, развалинах, церкви и др.), сохранившемся, как пишет летописец, «до сего дня». Материальный памятник служил своеобразным подтверждением «достоверности» предания. Например, рассказ о сохранении саней Ольги в Пскове служил доказательством факта поездки княгини на север. Летописец настолько доверял собранным им «краеведческим» материалам, что вносил в летопись даже те легенды, которые возникли в результате пояснения местного топонима71. Наряду с преданиями об Ольге, занесенными в летописи, известны такие же, но устные предания о княгине, дожившие до XIX века. Это разбросанные по различным местностям легенды о городах, основанных Ольгой, о местах, где она останавливалась, о ее селах, о воздвигнутых ею крестах, построенных часовнях, церквях и т. д. Летописные сюжеты о сожжении города птицами, о санях Ольги и другие сохранялись в устных вариантах также до XIX века. Все они, как и летописные предания, приурочены к какому-либо материальному памятнику. К такому типу преданий примыкают и те, что рассказали Н.И. Коробке жители Овручского уезда. Выходит, что оснований, для того чтобы считаться достоверными, у преданий Н.И. Коробки не меньше, чем у летописных. Мне могут возразить, что летописные предания были записаны достаточно рано и поэтому они более «качественные», чем устные. Однако прежде чем войти в состав летописей, эти предания долго существовали в устном виде. Летописцы вносили их в своды постепенно, по мере собирания. Так, у летописцев появилось несколько версий о месте, где был похоронен легендарный Вещий Олег. С устными преданиями полемизирует летописец, рассказывая о княжеском происхождении еще более легендарного Кия и т. д. Летописцы продолжали доверять устным преданиям об Ольге и позднее, в XIV, XV и XVI веках. Эти предания вошли в «Степенную книгу» и житийную литературу, в позднее летописание и часто используются историками в качестве источника, несмотря на многовековое существование в устном варианте.

Справедливости ради замечу, что ни Н.И. Мамаев, ни Н. Вербицкий, проезжавшие по Овручскому уезду за несколько десятилетий до Н.И. Коробки, ни тем более В.Н. Татищев не знали преданий об убийстве Ольгой Игоря. И это притом что, как пишет сам Н.И. Коробка, «народные предания, известные г. Вербицкому, переданы им не целиком, а в пересказе, и притом так переплетены с собственными учеными домыслами и сведениями, почерпнутыми из книжных источников, что не всегда можно решить, где кончается народное сказание и где начинается домысел автора»72. Надо думать, что если бы Н. Вербицкому довелось услышать что-нибудь из записанного Н.И. Коробкой, он не преминул бы вставить это в свои заметки. Так же поступил бы и В.Н. Татищев, известный своей тягой к эксклюзивной информации по древнерусской истории. Выходит, или что-то изменилось в этих преданиях во время между поездками Н. Вербицкого и Н.И. Коробки, или первый из них не «услышал» того, на что обратил внимание второй. Возможно, прав М.К. Халанский, который был согласен видеть в преданиях об Ольге Овручского уезда «важный для истории древнерусского эпоса факт устойчивости древней эпической традиции среди малорусского населения, а не результат позднейшего внесения в народную безграмотную массу преданий об Ольге и Игоре» и в то же время считал, что в этих преданиях «образ Ольги представляется понизившимся, огрубевшим: на месте верной и любящей супруги Игоря летописей овручские предания ставят враждующую с мужем жену, неумолимую преследовательницу мужа — результат продолжительной жизни поэтических сказаний об Ольге и Игоре в народной среде и влияния других поэтических мотивов и образов, примыкавших к старым эпическим мотивам и представлениям»73. Но не стоит исключать и того, что крестьяне могли «подыграть» Н.И. Коробке, заметив его интерес к предмету. Тем более что он был далеко не первый, кто расспрашивал их об Игоре, Ольге, Мале и т. д. По описанию Н.И. Мамаева, Овручский уезд — «самый бедный, самый неплодородный во всей губернии. Большая часть его покрыта лесами и болотами, из которых извлекают железную руду»74. Местные рассказчики могли что-то выдумать, желая подогреть интерес слушателя к своему рассказу, надеясь на вознаграждение. Наконец, рассказывая Н.И. Коробке предания об Игоре и Ольге, крестьяне могли просто перепутать Игоря и Мала, сватавшегося к Ольге. Правда, Мал не был мужем Ольги, но мотив поисков Ольгой мужа, охоты за ним с целью убийства также показателен. Задача скрыться — одно из классических испытаний жениха в эпосе. То, как может измениться предание с течением времени, долго оставаясь в народной среде, видно и из другого примера: в 1859 году путешествовавшего по Псковской губернии П.И. Якушкина поражал своими оригинальными сведениями из русской истории псковский мещанин А.Ф. Поляков. Рассказав сначала о неудачном сватовстве к Ольге какого-то князя Всеволода, рассказчик заявил, что потом все-таки Ольга «пошла за князя замуж, только не за Всеволода, а за неизвестного какого», ведь в те времена «много князей было, и всякий своим царством правил, а все между собой родня были, и все промеж себя воевали: хотелось всякому у другого царство его отнять». Так же авторитетно Поляков сообщил своему слушателю, что мужа Ольги убил его двоюродный брат75. Думается, не стоит выискивать в путаном рассказе псковского мещанина зерна исторической правды, не нашедшей отражения в летописи. Сходная путаница могла возникнуть и у крестьян Овручского уезда, с которыми общался Н.И. Коробка. Так что искусственно накалять отношения Ольги и Игоря, превращая княгиню в мужеубийцу, ни к чему. Что же касается вопроса о способе приобретения Ольгой Вышгорода, то окончательный вывод сделать вряд ли удастся — мало информации. Мы можем только утверждать, что Ольга, происходившая из знатного рода (северного или южного), была не только вдовой Игоря, но и самостоятельной правительницей этого города, что, несомненно, усиливало ее позиции среди других русских князей76.

И князьям, родственникам Игоря (Акуну и Игорю-младшему), и другим русским князьям, недовольным результатами войны с Византией, и воеводам-вожакам, вроде Свенельда, и древлянам во главе с Малом пришлось иметь дело не с младенцем, которому можно сделать «все что захотим», и не с простушкой, встреченной Игорем где-то «на перевозе». Нет, этим двум литературным персонажам Киев в тех условиях было не удержать. Другое дело — реальные Ольга и Святослав — княгиня, происходившая из знатного русского рода, владевшая мощным Вышгородом в непосредственной близости от Киева, и ее взрослый сын — князь «Немогарда». Вот они-то и закрепились в Киеве, поставив на место оппозицию (кого-то силой, а кого-то переговорами). С именем Ольги летописцы связывали и устроительную деятельность на благо Руси.

* * *

Разграбив землю древлян, уничтожив сопротивлявшихся, отдав в рабство покорных, Ольга решила заставить платить дань тех, кто не попал в эти две категории, и пошла, как сообщает летопись, «с сыном своим и с дружиною по Деревской земле, устанавливая распорядок сборов и повинностей. И сохранились становища ее и места для охоты до сих пор. И пришла в город свой Киев с сыном своим Святославом и побыла здесь год». В летописной заметке, посвященной событиям следующего года (в лето 6455, то есть 947-е), говорится: «Отправилась Ольга к Новгороду и установила погосты и дани по Мете и оброки и дани по Луге. Ловища ее сохраняются по всей земле, следы и места ее пребывания, и погосты, а сани ее стоят в Пскове и поныне, и по Днепру есть места для ловли птиц, и по Десне, и есть село ее Ольжичи и до сих пор. И так, установив все, возвратилась к сыну своему в Киев и там пребывала с ним в любви».

Ольга провела очень полезные мероприятия. Суля по тому, как действовал в земле древлян Игорь, можно подумать, что русские князья до Ольги брали, сколько им вздумается, приходили за данью, когда вздумается, и это могло им сойти с рук, если с ними было достаточно дружинников. Как отметил Н.И. Костомаров, «у Ольги разбойный наезд стал заменяться подобием закона»77. Золотые слова! И рассказ замечательный! Ольга знает не только «кнут», но и «пряник». Дескать, вы погорячились (убили Игоря), и мы погорячились (закопали, сожгли, перерезали, распродали в рабство, вчистую разорили), но теперь Киев переходит в отношениях с данниками на цивилизованную основу — конкретные размеры поборов, определенные места стоянок, укрепленные острожки с постоянным гарнизоном, четко намеченные места для охоты и ловли птиц, всякие другие «следы» и «места»78. Невольно на ум приходит императрица Екатерина II с ее губернской реформой, также начатой после «бунта бессмысленного и беспощадного» — пугачевщины.

В этих мероприятиях матери принимал участие — пусть и пассивное — Святослав. Летописец продолжает считать его младенцем, поэтому Ольга, реформировав Древлянскую землю, отвозит мальчика в Киев и только через год приступает к новому этапу преобразований. Значит, источником информации о преобразованиях княгини вновь служит фольклор. Или летописец пытается придумать для Святослава хоть какую-то роль во всех этих событиях? Вот его и возят туда-сюда.

Кстати, о поездках «туда-сюда». Ольга, по существу, производит два года подряд одни и те же действия — отличие только в месте, где происходят события. Сначала это только земля древлян. Потом Ольга уходит в Киев. В следующем году она сначала едет к Новгороду, оттуда отправляется на Мету (река на восточных окраинах Новгородской земли), потом перебирается на Лугу (крайний северо-запад Новгородчины, река впадает в Финский залив). Можно подумать, что ее распоряжения относились только к этим двум окраинам, а не ко всей Новгородской земле. Или все-таки княгиня охватила своими преобразованиями весь регион? И сани свои она оставила в Пскове, но что делала в этом городе, неясно. И при чем здесь Псков? Новгород — это район расселения словен ильменских, а Псков — кривичей. В X веке они слабо связаны между собой79. Неясно и почему по Мете княгиней основаны «погосты и дани», а по Луге «оброки и дани»? А далее следы ее деятельности в изложении летописи приобретают совсем хаотический характер. Бросив сани в Пскове, она затем устанавливает места для ловли птиц «на Днепре» (где конкретно?) и «на Десне» (?). В рассказе всплывает еще какое-то село «Ольжичи». Наконец княгиня возвращается в Киев, чтобы «пребывать в любви» с сыном.

Сообщение летописи о путешествии Ольги к Новгороду весьма интересно. Дело в том, что «Повесть временных лет», кроме этого случая, более не сообщает ни о каких контактах Киева с Новгородом до 70-х годов X века. Как уже говорилось в первой главе, само существование этого города до середины века подвергается специалистами сомнению. (Можно, конечно, сослаться на сообщение Константина Багрянородного о княжении Святослава в «Немогарде», но в первой главе мы уже определяли идентификацию этого города в качестве Новгорода как спорную.) Впрочем, ничего окончательно утверждать нельзя80. Считаю уместным привести здесь некоторые соображения А.А. Шахматова, высказанные еще 100 лет тому назад. Он обратил внимание на знание летописцем пограничных рек Новгородской земли, равно как и знание северных достопримечательностей вообще (тот же рассказ о санях Ольги в Пскове). Исследователь сделал вывод: сообщение о деятельности княгини на Мете и Луге появилось не в Киеве. По мнению Шахматова, в основе «Начального свода» (составленного около 1095 года в Киеве и предшествующего «Повести временных лет») лежал некий «Древний Новгородский свод» 1050 года, но новгородец, составлявший этот свод, имел в своем распоряжении более раннюю киевскую летопись (Шахматов называл ее «Древнейшим Киевским сводом» 1039 года). И вот новгородский летописец, прочитав в своем киевском источнике об устройстве Ольгой «Деревской земли», «предположил, что дело идет о посещении Ольгой той части Новгородской области, которая носила название Деревской земли, или просто Дерев, а позже Деревской пятины. Это его предположение имело следствием вставку о погостах, данях и оброках по Мете и по Луге, то есть по тем двум водным путям, которые, сходясь около Новгорода, служили средством сообщения центра (Новгорода) с его областью»81. В подтверждение высказанного положения Шахматов привел фразу из Жития Ольги в составе упоминавшейся уже неоднократно «Степенной книги»: «И пошла Ольга с сыном своим и воинством по Деревской земле, определяя повинности, порядок сбора и места для охоты. Некоторые же говорят, будто Деревская земля была в области Великого Новгорода, именуемая ныне Деревской пятиной; другие же считают, что это Северская земля, где Чернигов град». Отсюда следовало: «Так гадали в XVI веке на северо-востоке, а в XI веке Новгороду было естественно принять Деревскую землю Приднепровья за свою Деревскую землю. На отождествление это наводило и то обстоятельство, что Новый Торжок, находившийся на южной оконечности Деревской земли, в глубокой древности... назывался Коростенем». А.А. Шахматов отметил и то, что «в расстоянии 40 верст от Новгорода на юго-западном берегу озера Ильменя, по дороге из Новгорода в Старую Руссу, имеется село Коростынь», и это обстоятельство также привело к появлению в некоторых поздних летописях сообщения: «И убили Игоря вне града Коростеня, близ Старой Руссы, тут же и погребен был»82. Выходит, что фразу «отправилась Ольга к Новгороду» следует считать «пояснением, сделанным уже составителем Начального свода», который, в свою очередь, использовал «Древний Новгородский свод». «Так это и вошло в "Повесть временных лет", которая, в отличие от своих летописных сводов-предшественников, дошла до нас. В "Древнем Новгородском своде", лишенном дат, непосредственно за сообщением об обходе Ольгой Деревской земли читалось "и установила погосты и дани по Мсте..."» и т. д.83 Так как же звучал первоначальный вариант текста? В нем ничего о походе к Новгороду сказано не было84. От фразы о том, что княгиня, «установив все, возвратилась к сыну своему в Киев», также следует отказаться — Ольга, получается, никуда и не отправлялась.

Вернемся к поставленному выше вопросу. Отчего по Мете княгиней основаны «погосты и дани», а по Луге «оброки и дани»? Известный историк права середины XIX века И.Д. Беляев попытался с опорой на Русскую Правду и другие памятники права Киевской Руси разрешить этот запутанный и в какой-то степени юридический вопрос. Получилось, что «оброк» — это определенные, «назначенные в известные сроки, платежи за пользование пахотной землей, рыбными ловлями, лугами, бортными урожаями и другими угодьями. А по сему ежели Ольга учреждала по Луге оброки, то значит, что в этом крае новгородцами ей были уступлены разные земли и угодья, которые она, не находя удобным, а может быть и не имея права содержать своими людьми, отдавала в оброчное содержание тамошним жителям за известную плату или оброк... По свидетельству писцовых Новгородских книг, погостами в Новгородском крае называли определенные административные единицы деления Новгородских земель, состоящие из нескольких сел, деревень, слобод и рядков, имевших одну центральную управу, относительно раскладки и сбора общественных податей; т. е. погостами в Новгороде называлось именно то, что в других краях Руси носило название волостей или станов. Это значение Новгородских погостов показывает, что учреждать, назначать погосты, то есть делить землю на определенные известные единицы для удобнейшей и правильной раскладки податей, с назначением центров для управы, имел право только тот, у кого область была в непосредственном распоряжении, кто держал ее своими людьми, то есть управлял ею через своих поверенных, но не населял своими поселенцами. А посему теперь понятно свидетельство летописи, что Ольга по Мете учредила погосты, но не назначала оброков. Этот край новгородцы отдали в непосредственное управление Ольге, через ее мужей, они поступились Ольге держать Мету своими мужами, а не новгородскими, но не дали ей в том краю земель, которые бы она могла отдавать в обратное содержание»85.

Ну что же, все вполне логично, хотя так и осталось неясным, почему «Ольга в 947 году получила от новгородцев земли по Мете и Луге с различными правами на владение»86. Кроме того, сомнительно, чтобы эти нюансы отразились в каких-то юридических памятниках X века. Скорее всего, новгородец XI века перенес реалии своего века на события столетней давности. Он знал о походе войск Ольги в «Деревскую землю», спутал ее с Новгородской землей и, зная о том, что Ольга что-то реформировала, приписал ей учреждение существовавших при нем «оброков» и «погостов», которые реально складывались в течение длительного времени. Далее он или позднее киевский летописец дополнил это сообщение устными краеведческими материалами о следах деятельности Ольги «по всей земле», по Днепру и Десне, о ее санях в Пскове, о ее селе Ольжичи, добавив вполне в духе традиции, что все это сохранилось «до сих пор». Текст, внесенный в летопись под 947 годом, оказывается сводкой сведений и историй об Ольге, подобных записанным Н.И. Коробкой рассказам о ее «ваннах» и «колодцах». Только истории о «санях» и «погостах» Ольги были собраны значительно раньше и успели в XI веке войти в летописание. Удивительно, что в тексте «Повести временных лет» перечислено так мало мест, где сохранились «следы» пребывания и деятельности княгини. В позднем летописании, например, встречается предание о ее пребывании в Полоцкой земли и даже об основании ею Витебска87. А по свидетельству Т. Каменевича-Рвовского, еще в XVII веке в Ярославской области один большой камень на берегу Волги, в версте от устья Мологи, именовался «Ольгиным»88.

Вполне в духе устного предания вся деятельность Ольги по обустройству земли сведена к одной поездке и отнесена к одному году89. Здесь проявилось стремление летописца упростить историю организации на Руси погостов, приписав всю реформу одному человеку — Ольге. Любопытно, что примерно так же летописец ранее попытался изобразить процесс подчинения славянских племен Киеву как результат деятельности одного Вещего Олега, хотя этот процесс растянулся на несколько столетий. Так было проще90. Итак, великая податная, административная, хозяйственная и т. д. реформа Ольги перестает существовать. Остались все те же устроительные мероприятия, произведенные княгиней в опустошенной Древлянской земле. И это обидно. Вместе с историей реформы Ольги исчезли те крохи информации, которые были в летописи о Святославе в 940-х годах. Мы вновь о нем ничего не знаем. Вернее, «Повесть временных лет» ничего не знает о нем в этот период времени. Для летописца он — младенец, и писать о нем нечего. Мы, в отличие от летописца, знаем, что он взрослый, но и нам также писать нечего. Нет фактов. Кто же все-таки стал править в Киеве после Игоря? Его сын Святослав? Или его вдова Ольга? Принимать всерьез заголовок, сделанный летописцем перед историей похода Ольги в Древлянскую землю («Начало княжения Святослава, сына Игоря»), не стоит. Мы опять здесь имеем дело с поздней искусственной вставкой91. Именно Ольга подавляет восстание древлян и наводит порядок в их земле. Но можно понимать и так, что она это делает, поскольку Святослав еще мал. Такова логика летописного повествования. Исследователи часто эту логику принимают, потому и существует в научной литературе устойчивое представление о том, что Ольга была регентшей при малолетнем сыне до его совершеннолетия92. Но так ли это? Напомню, что древляне, убив Игоря, рассуждали следующим образом: «Вот убили мы князя русского, возьмем жену его за князя нашего Мала, и Святослава возьмем и сделаем с ним, что захотим». Что могли захотеть сделать древляне с сыном ненавистного им Игоря? Вероятно, убить. Если бы Ольга держалась в Киеве только именем Святослава, то зачем древлянам, которые хотели выдать Ольгу замуж за своего князя, выбивать опору у нее из-под ног? С другой стороны, если бы она была не регентшей, а киевской княгиней, то уничтожение Святослава в случае женитьбы Мала на Ольге было бы логичным. Зачем было оставлять в живых сына ее прежнего мужа? Судя по летописному рассказу, древлян интересовала именно Ольга, а не ее сын. Сообщение летописи о малолетстве Святослава порождено стремлением древнерусских книжников построить «четкую» историю княжения «Рюриковичей» на Руси: Рюрик, Игорь, Святослав, Владимир и т. д. Между тем у нас есть все основания считать, что Ольга изначально заняла киевский стол как княгиня. Посмотрим, что летописи сообщают о ней и Святославе в 950-х годах.

* * *

До середины XI века в летописном повествовании часто встречаются записи типа: «Знамение змиево явилось на небе, и видно его было отовсюду». И это относительно целого года (1028-го)! Или под следующим годом: «Мирно было». Неужели ничего более на Руси в эти годы не случилось? Или летописец не знал больше? Или не хотел писать о чем-нибудь? О X веке и говорить не приходится. Ольга в 947 году «пребывает в любви с сыном» в Киеве, а о последующих семи годах вообще нет ни слова. Проставлены пустые даты, без обозначения событий. Только под 955 годом сообщается, что Ольга отправилась «в Греческую землю и пришла к Царьграду». Впрочем, все это объяснимо. Как уже говорилось выше, в первоначальном летописном тексте дат не было, шел единый рассказ, разбитый по годам позднее, при переписывании в очередной свод. Летописец знал о подавлении восстания древлян, о поездке Ольги в Константинополь и описывал эти события одно за другим93. Тот, кто позднее проставил в летописи даты, знал, что Ольга посетила Константинополь в середине 950-х годов. Исходя из этого, он и поставил дату. Так между известными событиями и получился разрыв в семь лет. Интересно другое — главным действующим лицом вновь оказывается Ольга, а не Святослав.

Летопись сообщает: «Направилась Ольга в Греческую землю и пришла к Царьграду. И царствовал тогда царь...» Тут в разных вариантах «Повести временных лет» расхождения — в Лаврентьевской летописи этот царь — Иоанн Цимисхий (вступивший на престол в 969 году, но хорошо известный русским летописцам по русско-византийскому договору 971 года), а в Радзивиловской и ряде других — Константин Багрянородный (который в это время действительно занимал византийский престол). Скорее всего, мы имеем дело с очередной вставкой. В народном предании, записанном позднее в летописи, действовал какой-то безымянный царь. К этому-то царю и явилась Ольга. «...И увидел царь, что она прекрасна лицом и разумна, удивился, беседуя с ней, ее разуму, и сказал ей: "Достойна ты царствовать с нами в столице нашей". Она же, уразумев смысл сказанного, ответила царю: "Я — язычница. Если хочешь крестить меня, то крести меня сам. Иначе не крещусь". И крестил ее царь с патриархом...»94

В столице Византии встречаются два мудрейших человека своего времени — царь ромеев Константин VII Багрянородный и русская княгиня Ольга. Кажется, им было о чем поговорить, но, по мнению летописца, Ольга интересует ученого императора исключительно как женщина. Выше уже говорилось о надуманности всего этого эпизода95. Летописец считал, что иными отношения княгини и императора и быть не могли. Это дань известному стереотипу в описании Ольги, которая как будто только и попадала в своей жизни в ситуации сексуального домогательства то со стороны древлянского князя, то византийского императора. Можно сопоставить этот эпизод и с упоминавшимся уже сказанием «Степенной книги» о первой встрече Игоря с Ольгой во время охоты, когда князь также попытался овладеть приглянувшейся ему перевозчицей, однако встретил отчаянное сопротивление96.

Ольга в этом сказании покоряет Игоря своей премудростью, нравственной чистотой и силой. Вообще, премудрость — еще одна из черт ее летописного образа (наряду с сексуальной привлекательностью, мстительностью и своеобразным чувством юмора). И это не случайно. Ведь Ольга — будущая христианка, а христианин, в представлении летописцев, всегда должен быть мудрее язычника. Ольга как будто с рождения готовилась к тому, чтобы креститься, а позднее стать святой. Вот и столкнувшись с домогательствами царя греков, будущая святая поучает разошедшегося василевса. После того как произошло крещение и киевская княгиня получила имя Елены (по мысли летописца — в честь святой Елены, матери римского императора Константина Великого), действующий император ромеев Константин Багрянородный призвал ее к себе и заявил: «Хочу взять тебя в жены себе». Она же ответила: «Как же ты хочешь взять меня, когда сам крестил меня и назвал дочерью. А христианский закон этого не допускает — ты сам знаешь». И сказал царь: «Переклюкала (перехитрила. — А.К.) ты меня, Ольга». «И дал ей многочисленные дары, золото и серебро, и паволоки, и сосуды различные, и отпустил ее, назвав своей дочерью». Ольга здесь вновь — неукротимая невеста, а император — очередной неудачливый жених, не сумевший разгадать ее задачки. При этом Константину VII, оказывается, мало было быть единожды обманутым киевской княгиней, он не терял надежды что-нибудь добиться от новой христианки и прислал к ней в Киев послов со словами: «Много даров дал я тебе. Ты же обещала: когда возвращусь в Русь, много даров пришлю тебе: рабов, воск и меха и воинов на помощь». «И отвечала Ольга, обратившись к послам: "Если ты так же постоишь у меня в Почайне, как я в Суду, то тогда тебе дам". И, сказав это, отпустила послов»97.

Опять очень смешно! Конечно, для читателя, способного сопоставить гавани в заливе Золотого Рога (по-русски «Суд») в Константинополе и на Почайне у киевского Подола и представить, как блестящий василевс ромеев, относившийся ко всем соседям империи с величайшим презрением, а к русам еще и с ненавистью, ожидает приема близ киевской пристани. Подобная фантазия не могла не развлечь киевлянина, жившего на окраине тогдашнего обитаемого мира. Всегда приятно утереть нос столичной штучке. Жизнь в провинции, как известно, скудна на яркие впечатления. Так хотя бы помечтать...

События развиваются в рамках всё той же фольклорной традиции. Однако в истории крещения Ольги присутствует не только очередной незадачливый претендент на руку княгини, но и ее сын Святослав. Еще будучи в Константинополе, Ольга после крещения нанесла визит патриарху и заявила ему: «Люди мои — язычники, и сын мой — тоже. Да сохранит меня Бог от всякого зла». И отвечал ей патриарх: «Чадо верное! В Христа ты крестилась, и в Христа облеклась, и Христос сохранит тебя, как сохранил Еноха в древнейшие времена, а затем Ноя в ковчеге, Авраама от Авимелеха, Лота от содомлян, Моисея от Фараона, Давида от Саула, трех отроков от печи, Даниила от зверей, — так и тебя избавит он от дьявола и от сетей его». «И благословил ее патриарх, и отправилась она с миром в свою землю и пришла в Киев». Здесь, в Киеве, Ольгу уже ждал Святослав. Ольга начала склонять его к принятию крещения, «но он пренебрегал этим и не принимал в уши. Но если кто желал креститься, то не запрещал, а насмехался над ним. "Ибо для неверующих вера христианская юродство есть". "Ибо не знают, не разумеют те, что ходят во тьме, и не ведают славы Господней". "Огрубели сердца их, с трудом уши их слышат, а очи видят"».

Ольга не теряла надежды и продолжала убеждать Святослава: «Я познала Бога, сын мой, и радуюсь, если и ты познаешь — будешь радоваться». «Он же не внимал этому, отговариваясь: "Как мне одному принять новую веру, а дружина моя станет над этим смеяться?" Она же сказала: "Если ты крестишься, то и все сделают то же". Он же не послушался матери, следуя обычаям языческим, не ведая, что кто матери не послушает — в беду попадет. Как сказано: "Если кто отца или матери не послушает, то смерть примет". Он же за это гневался на мать...» (Мрачное пророчество — позднее сбывшееся.) Но Ольга любила своего сына Святослава и говорила ему: «Да будет воля Божья. Если захочет помиловать Бог род мой и народ русский, то вложит им в сердце то же желание обратиться к Богу, что даровал и мне». «И, так говоря, молилась за сына и за людей каждую ночь и каждый день, воспитывая сына до его возмужания и совершеннолетия».

В этом летописном отрывке есть очевидное противоречие. Святослав — предводитель собственной дружины, с мнением которой он считается, но которая, по мнению Ольги, пойдет за своим князем куда угодно — даже креститься. Он гневается на мать, что недостойно сына и заслуживает сурового наказания. Подобный грех мог совершить только взрослый. Но тут же летописец говорит, что Ольга воспитывала сына до его совершеннолетия. А ведь после гибели отца, по летописному счету, минуло уже десять лет, мальчик должен был вырасти. Правда, если мы вспомним, что даты были вставлены в уже готовый текст, и уберем из летописи «разбивку» по «летам», то все встанет на свои места — Ольга пребывает в Киеве в любви с сыном, потом едет в Царьград (предание не разделяет эти события годами, которые нечем заполнить, летописцу важна динамика изложения), а вернувшись, продолжает заботиться о сыне.

Перед нами впервые летописный текст, в котором сделана попытка представить характер реального Святослава — убежденного язычника и дружинного вожака. За этот отрывок исследователю можно было бы и ухватиться, если бы его содержание и представленные в нем типажи так не напоминали эпические образы удалого богатыря Васьки Буслаева и его матушки «матерой вдовы» Амелфы (или Мамелфы) Тимофеевны. Оставшись вдовой с малолетним сыном, она не идет замуж вторично, смотрит за порядком в доме, ведет дела покойного мужа, пока вырастает сын, сберегает для него мужнее богатство, выручает сына из опасных ситуаций, в которые его заносят молодецкая удаль и похвальба, но от личного участия в важнейших делах по возможности уклоняется, отговариваясь все тем же вдовством. Как тут не вспомнить Ольгу, покинувшую пир с древлянами перед началом страшной резни, устроенной по ее же приказу, обустраивавшую доставшиеся ей владения, отказавшуюся от брака с самим императором и т. д.98 Отправляясь на подвиги, удалец берет у своей матери благословение, а, например, Соловей Будимирович везет с собой матушку на корабле аж из-за моря. Неугомонный Василий Буслаев (по характеру весьма похожий на летописного Святослава), способный объявить войну всему Новгороду (как позднее Святослав, решившийся на войну с Византийской империей — можно сказать, со всем миром) и ничего не боящийся, быстро усмиряется своей матерью. Такая «матера вдова» необходима в былинах, ведь в них так мало внимания уделяется семейному быту героев. Об отцах богатырей — Добрыни и Василия Буслаева — ничего не известно, они, видно, давно умерли. Исследователи даже находят в этом какие-то пережитки матриархата и счета родства по материнской линии99. Летописное повествование как бы продолжает цикл преданий о детстве и взрослении героя, Святослава. Должно вот-вот наступить время начала богатырских подвигов, но в момент крещения матери оно еще не настало — князь тешится со своими ребятами-дружинниками, раня сердце матушки. Ему тоскливо от бродящей в нем силушки, тесно в родном городе, скоро-скоро он вырвется на простор...

Что же у нас опять осталось от летописного сообщения? Смутные впечатления от крещения Ольги и отношения к этому Святослава, которые сохранились у летописца, знакомого с устными преданиями. Мы вновь не можем понять — кто правит в Киеве? Святослав давно взрослый, он сын Игоря, но из «Повести временных лет» неясно, стоит ли за Святославом кто-то, кроме его дружины. Промелькнувшие в договоре 944 года князья никак себя более не проявляют. Что сталось с ними? Историк права С.В. Юшков высказывал предположение, что Ольга ликвидировала не только Мала, но и всех прочих князей, — это он считал одним из основных мероприятий княгини середины 40-х годов X века. Взамен и была создана «прочная, непосредственно связанная с центром местная финансовая администрация»100. Но здесь все спорно. О прочной финансово-административной системе управления Русью, якобы созданной Ольгой, речь уже шла. О князьях — еще впереди. К счастью, кроме летописей у нас есть и другие источники, в которых сохранилась информация о Руси 950-х годов, о визите Ольги в Константинополь и о ее крещении.

* * *

Константин VII Багрянородный сохранил описание приемов «Эльги, архонтиссы Росии», в составе еще одного своего ученого трактата — «О церемониях византийского двора». Если «Повесть временных лет» относит визит Ольги к 955 году, то непосредственный участник событий, император Константин, сообщает, не указывая года, что он принимал Ольгу в Константинополе в среду 9 сентября и воскресенье 18 октября. Это значит, что приемы состоялись в 957 году, так как именно в этом году 9 сентября приходилось на среду, а 18 октября — на воскресенье. Получается, летописец не сильно ошибся101.

Не все обстоятельства встречи Ольги и Константина получили освещение в его трактате. Мы не знаем, сколько времени Ольге пришлось ждать приема ее посольства василевсом ромеев. Наверное, долго. В Константинополе вообще любили томить иностранных послов ожиданием, еще раз подчеркивая значимость происходящего. Как тут не вспомнить сообщение епископа Кремоны Лиутпранда, посла непризнанного Византией «римского» императора Отгона I Великого! Прибыв в Константинополь 4 июня 968 года, он и его люди прождали разрешения войти в город до одиннадцати часов, сидя на лошадях под проливным дождем. Лиутпранд вообще остался тогда недоволен и тем, как его принимали, и результатами своей миссии. Он был человеком опытным и в качестве посла уже посещал Константинополь за 20 лет до этого, в 949 году, находясь на службе у другого государя — итальянского короля Беренгария Иврейского. У Ольги такой богатой практики не было, но она испытала сходные чувства. В предании о долгом «стоянии» в Суде прорывается раздражение русской княгини поведением принимающей стороны.

Константин описывает то, что произошло уже после томительного ожидания. 9 сентября Ольга со свитой — «близкими», «архонтиссами-родственницами», служанками, послами и купцами «архонтов Росии» — вошла в большой зал Магнаврского дворца (одного из самых великолепных зданий дворцового комплекса Константинополя)102. Послы и купцы остановились у занавесей, отделявших зал приема от вестибюля, в котором ожидали аудиенции. То, что происходило дальше, известно из описания Лиутпрандом аналогичного приема, которого тот удостоился в этом же зале дворца в сентябре 949 года: «Перед императорским троном стояло бронзовое, но позолоченное дерево, на ветвях которого сидели птицы различных видов, тоже бронзовые с позолотой, певшие на разные голоса, согласно своей птичьей породе. Императорский же трон был построен столь искусно, что одно мгновение казался низким, в следующее — повыше, а вслед за тем — возвышенным; трон этот как будто охраняли огромной величины львы, не знаю, из бронзы или из дерева, но покрытые золотом; они били хвостами о землю и, разинув пасть, подвижными языками издавали рычание. И вот, опираясь на плечи двух евнухов, я был введен туда пред лик императора. Когда при моем появлении львы зарычали, а птицы защебетали, согласно своей породе, я не испугался и не удивился, ибо был осведомлен обо всем этом теми, кто хорошо это знал. Итак, трижды поклонившись императору, я поднял голову и увидел того, кого прежде видел сидевшим на небольшом возвышении, сидящим почти под самым потолком зала и облаченным в другие одежды. Как это случилось, я не мог понять, разве что он, вероятно, был поднят вверх так же, как поднимают вал давильного пресса»103. Вряд ли для Ольги придумали что-нибудь оригинальное. Судя по рассказу Лиутпранда, фокусы с механическими зверями и летающим императором были частью обязательного ритуала. Были ли предупреждены о нем Ольга и ее приближенные, неизвестно. Как и во время приема Лиутпранда, император, встречаясь с Ольгой, не проронил ни звука. Даже если бы он и захотел поговорить с прибывшими, ему это было бы неудобно сделать из-за большого расстояния. Логофет дрома (так назывался в Империи ромеев глава ведомства почты и внешних сношений) задал Ольге дежурные вопросы про ее здоровье и здоровье ее близких. После этого русское посольство покинуло зал через небольшой внутренний сад, прошло сквозь несколько великолепных залов и вестибюлей дворца в портик Августия (главная часть наиболее старого дворцового комплекса) и разместилось там в ожидании второго приема, который состоялся в этот же день.

Теперь все происходило в зале Юстиниана (построенном императором Юстинианом II в конце VII — начале VIII века и украшенном императором Феофилом во второй четверти IX века). Когда Ольга во главе «родственных ей архонтисс и наиболее видных из ее прислужниц» была введена в зал препозитом (главным евнухом) и двумя остиариями (евнухами-привратниками), отодвинувшими занавес у входа в зал приема и провозгласившими имя и титул Ольги, глазам русской княгини представилось весьма внушительное зрелище. Огромный зал заполняли евнухи и жены титулованных персон, разделенные на «вилы»: всего семь разрядов, от высших до низших. Пол зала был выложен разноцветными мраморными плитами, что позволяло присутствующим занять свое, строго определенное место. Потолок сиял золоченой мозаикой. На помосте, украшенном тканями пурпурного («царского») цвета, возвышался большой трон, который занимала императрица Елена, сбоку стояло золотое царское кресло. В нем сидела Феофано, жена Романа II — сына и соправителя Константина Багрянородного, невестка Елены. Звучали два серебряных органа, помещавшиеся за занавесями позади трона. Препозит задал княгине какой-то протокольный вопрос от лица Елены. Дав положенный по протоколу ответ, Ольга покинула зал Юстиниана и отправилась в зал Кенургий («Новое здание», построенное при деде действующего императора Василии I и украшенное при самом Константине Багрянородном), где смогла немного отдохнуть. Этот зал русы смогли рассмотреть более внимательно. Как и все, что они видели в тот день, Кенургий был великолепен104. В центре сиявшего золотом потолка палаты переливался выложенный из зеленого стекла огромный крест, а вокруг него были изображены Василий I с семьей, протягивавшие к кресту руки. Потолок поддерживали 16 колонн из зеленого камня, выстроившихся в одну линию. Искусный резчик высек на них виноградные гроздья и всевозможных животных. Стены, переливающиеся многоцветным стеклом, до потолка украшали великолепные мозаики, в основном изображавшие деяния всё того же Василия I в окружении родственников и свиты. В центре зала на полу сверкал выложенный мозаичный павлин, заключенный в круг. От чудесной птицы в разные стороны расходились лучи, доходя до четырех орлов, сложенных из мозаик столь искусно, что казались живыми...

В этот день Ольге предстояла еще не одна встреча с Константином VII и Еленой. Вскоре княгиню вновь пригласили в зал Юстиниана, где кроме императорской четы присутствовали их дети — сын Роман и дочери. На этот раз встреча прошла в неформальной обстановке. Ольге предложили сесть, и она долго беседовала с василевсом ромеев. В тот же день в зале Юстиниана Елена и Феофано дали торжественный обед. Когда Ольга в который уже раз за день вступила в зал, сопровождавшие ее «архонтиссы» простерлись ниц перед императрицами ромеев, но сама Ольга, немного наклонив голову, села к столу, за которым помещались знатные византийские дамы. Вряд ли за столом шли какие-то переговоры. Слух пирующих услаждали гимнами в честь августейших особ певчие храма Апостолов и храма Святой Софии. В трактате Константина Багрянородного отмечается, что там «разыгрывались также и всякие театральные игрища». Нам неизвестно, что это были за «игрища», но ромеям наверняка удалось удивить своих гостей. Лиутпранд, например, рассказывал, что в 949 году во время обеда в обществе византийского императора «пришел некий человек, неся на лбу без помощи рук деревянный шест длиной в 24, а то и более фута, на котором локтем ниже верхнего конца имелась перекладина в два локтя длиной. Привели также двух голых, но препоясанных, то есть имевших набедренные повязки, мальчиков, которые карабкались вверх по шесту и выполняли там трюки, а затем, повернувшись головой вниз, спускались по нему, а он оставался неподвижным, словно корнями врос в землю. Затем, после того как один мальчик спустился, второй, оставшийся там один, продолжал выступление, что привело меня в еще большее изумление. Ведь, пока они оба выполняли на шесте трюки, это казалось вполне возможным, ибо они хоть и были весьма искусны, но управляли шестом, по которому взбирались, благодаря одинаковой тяжести. Но как один, оставшийся на вершине шеста, сумел сохранить равновесие так, чтобы и выступать, и спуститься невредимым, — это меня поразило настолько, что удивление мое не укрылось даже от императора. Поэтому, подозвав переводчика, он пожелал узнать, что мне показалось более удивительным: мальчик, который двигался столь осторожно, что шест оставался неподвижным, или тот, кто держал его у себя на лбу столь мастерски, что ни от тяжести мальчиков, ни от их игры даже слегка не отклонился в сторону? И когда я сказал, что не знаю, что мне кажется... более удивительным, он, засмеявшись, ответил, что и сам этого не знает»105. То, что увидел Лиутпранд, до сих пор является одним из сложнейших цирковых номеров. Возможно, сегодня такой трюк эквилибристов с першем (шестом) длиной более семи метров не удивит пресыщенную публику так, как он поразил молодого итальянца середины X века. Но еще в 1912 году это было сенсацией, и в объявлении петербургского цирка «Модерн» провозглашалось: «Первый раз в мире! Невероятно! Вдвоем на одном перше, свободно балансируемом на плече третьего, — Кароли, Одони и Камила»106. Как видим, и тут все проще — шест стоит на плече, а не на лбу у третьего. Но Византия претендовала на роль столицы мира, и ее василевсы много сил тратили на то, чтобы изумлять варваров. Можно предположить, что для Ольги ромеи приготовили что-нибудь другое. Все-таки прошло восемь лет, да и публика за обедом была другая — одни женщины (евнухи не в счет).

Впрочем, мужчины из русского посольства также не были забыты. Одновременно с обедом в зале Юстиниана в Хрисотриклине (главном тронном зале Большого императорского дворца) шел другой обед. Пространство этой, как ее называли, «золотой палаты» было ограничено восемью арками, за которыми открывались более или менее обширные помещения (камары), служившие личными покоями императора. Своей причудливой восьмиугольной формой Хрисотриклин, увенчанный куполом с шестнадцатью окнами, напоминал цветок, из центра которого расходились лепестки. В зал, где стоял трон императора, вели серебряные ворота, стены покрывали великолепные изображения цветов, выложенные из мельчайших разноцветных камушков. В одной из восьми камар помещался большой стол, сделанный из серебра и украшенный различными рисунками и инкрустациями, за который русам предложили сесть. Здесь в обществе императоров Константина и Романа и пировали «все послы архонтов Росии, люди и родичи архонтиссы и купцы». А после обеда состоялась раздача даров: некто, названный «анепсием» Ольги, получил 30 милиарисиев (серебряных монет; 12 милиарисиев составляли один золотой, то есть номисму, так что «анепсий» получил две с половиной номисмы), восемь людей Ольги — по 20 милиарисиев, 20 послов «архонтов» (русских князей) — по 12 милиарисиев, 43 купца — по 12 милиарисиев, некий священник Григорий — 8 милиарисиев, два переводчика — по 12 милиарисиев, люди Святослава (сколько их было, не указано) — по 5 милиарисиев, шесть людей послов — по 3 милиарисия, переводчик архонтиссы — 15 милиарисиев. С Ольгой императоры Константин и Роман и члены их семей встретились еще раз — за десертом. Русских должна была поразить его сервировка — в украшенных жемчугом и драгоценными камнями чашах. При этом Ольге вручили в золотой богато украшенной чаше 500 милиарисиев, шести ее женщинам — по 20 милиарисиев, а восемнадцати ее прислужницам — по 8 милиарисиев.

Среди русского посольства наше внимание не может не привлечь «анепсий», получивший самые большие дары после Ольги (хотя и несопоставимо меньшие). Этим словом в Византии обозначался или племянник, или двоюродный брат, или родственник вообще107. Как видно из описания приема, Ольгу сопровождали «родственные ей архонтиссы», во время торжественного обеда в обществе василевсов ромеев пировали еще какие-то «родичи» Ольги, но никто из них не получил даров от императора (возможно, Ольга должна была наделить их из выданной ей суммы?), и их степень родства в отношении княгини не определена. Особо выделен только этот «анепсий». Судя по всему, он был наиболее важной особой из свиты Ольги108. Гадая, кто это такой, исследователи видели в нем чаще всего племянника Игоря, покойного мужа Ольги, следовательно, и ее племянника. В русско-византийском договоре упомянуты два племянника Игоря — Игорь и Акун. Кто-то из них вполне мог сопровождать княгиню в Царьград. Но это мог быть и племянник самой Ольги, происходивший из ее рода109. Историк Г.Г. Литаврин внес важное уточнение, указав, что «термин "анепсий" означает кровного родственника, каковым в отношении Ольги не были ни Игорь-младший, ни Акун. Следовательно, логично допустить, что Ольга имела хотя бы одного брата или сестру. Племянник Ольги был вторым после нее лицом в караване, выполнял, по-видимому, функцию военного предводителя во время путешествия, обеспечивая безопасность посольства от возможного нападения врагов»"110. Все это выглядит вполне вероятным, хотя можно предложить иную идентификацию этого «анепсия». В описании приема «архонтиссы Росии» — кстати, названной в трактате по имени только один раз, в начале главы, — в рассказе о раздаче денег сообщается, что восемь людей «архонтиссы», упомянутых после «анепсия», получили по 20 милиарисиев, а «люди Святослава», поставленные в этом списке награжденных за послами русских князей, купцов, священника и переводчиков, — по 5 милиарисиев. Дальше названы «люди послов». Выстраивая иерархию русского посольства, получаем (исключая купцов, не имевших своих людей, самостоятельно получавших дары и, возможно, также являвшихся представителями русских князей, а также священника и переводчиков) следующую последовательность: «архонтисса Росии», «анепсий», люди «архонтиссы», 20 послов русских «архонтов», «люди Святослава», люди послов. Соотнеся знатных русских путешественников и их «людей», получаем, что «люди Святослава» — это люди «анепсия». Таким образом, можно предположить, что Святослав сопровождал Ольгу во время визита в Константинополь"111. («Анепсий» ведь означает кровного родственника вообще, каковым Святослав в отношении Ольги, разумеется, являлся.) Возможно, более точное определение родственных связей взрослого Святослава и Ольги не было обязательно: ведь не определяется же степень родства Ольги и родственных ей «архонтисс», состоявших в посольстве.

Возможность посещения Святославом Константинополя в составе русского посольства в 957 году открывает перед пишущим о князе огромные перспективы. Можно представить, как русский князь проводил время в квартале Святого Маманда, среди соотечественников, как осматривал столицу ромеев. А позднее, описывая столкновение русов Святослава с силами Византийской империи, как-то связать эту войну с впечатлениями, оставшимися у него от посещения Царьграда. Наконец, можно вообразить, как Святослав на обеде рассматривал издалека императора-русофоба Константина VII Багрянородного и его беспутного сына Романа II. Времени насмотреться на них было у участников русского посольства достаточно. Вот и 18 октября, в воскресенье, византийская сторона вновь давала обеды в честь русов. Опять пировали, разделившись по половому признаку. А потом, как полагается, русы получили дары: «архонтиссе 200 милиарисиев, ее анепсию — 20 милиарисиев, священнику Григорию — 8 милиарисиев, 16 ее женщинам — по 12 милиарисиев, 18 ее рабыням — по 6 милиарисиев, 22 послам — по 12 милиарисиев, 44 купцам — по 6 милиарисиев, 2 переводчикам — по 12 милиарисиев»112.

Историками неоднократно и вполне справедливо подчеркивалось, что суммы, выданные Ольге, были весьма скромными113. Не менее важна и разница между суммами, врученными ей при первой встрече и на прощальном приеме. «В подобных обстоятельствах, — отмечал Г.Г. Литаврин, — такое отличие служило показателем недовольства императора крушением тех надежд, которые он возлагал на личную встречу с русской княгиней»114. Впрочем, и Ольга уехала из Константинополя недовольной.

Чего же, собственно, русские ждали от этого визита? Летопись сообщает, что Ольга отправилась в Царьград, чтобы принять там крещение, которое она хитростью и получила от греческого царя. Если это так, то Святослав, сопровождавший мать в Константинополь, должен был, кажется, поддерживать ее искания. Но он остается закоренелым язычником. Зачем же тогда он ездил? И не только он. В свите русской княгини состояли 22 посла от русских князей. Состоят в посольстве и купцы. Причем число послов, указанное в договоре 944 года (25 человек), и число послов, прибывших в Константинополь с Ольгой в 957 году, практически совпадает. Можно согласиться с исследователями, считающими, что Ольгу сопровождали в поездке послы от князей, которые ранее участвовали в заключении договора с греками. Выходит, эти князья никуда не исчезли и система междукняжеских отношений, существовавшая при Игоре, не претерпела существенных изменений115. Во главе Руси по-прежнему стоял союз князей. Но им-то зачем крещение Ольги? Или князья отправили своих послов и купцов в столицу Империи ромеев просто за компанию, попить-поесть, посмотреть фокусы и спортивные номера, пожить в столице Мира за чужой счет и вдобавок получить подарки? Такое поведение, конечно, встречается среди российских чиновников даже в наши дни, но тогда возникает вопрос: почему князья отправили в Царьград послов, а не нагрянули туда сами вместе с Ольгой, ее «анепсием» и несколькими родственницами и родственниками?

Подробно рассказывая о визите Ольги, Константин Багрянородный не упоминает о ее крещении. Разумеется, император описывал лишь торжественные приемы, а программа визита княгини не ограничивалась их встречами116. Однако багрянородный василевс вряд ли пропустил бы такое событие, как крещение «архонтиссы Росии» во время визита в Константинополь. Он об этом событии молчит, более того, называет Ольгу не ее христианским именем Елена, а «Эльгой», как язычницу, подчеркивая тем самым, что не считает русскую княгиню христианкой. Во время поездки в Царьград Ольгу сопровождал некий священник Григорий, но с ним при византийском дворе обошлись не слишком почтительно, вручив едва ли не самые маленькие дары117. Все это может свидетельствовать о том, что Ольга познакомилась с христианством до посещения Константинополя и, как видно, независимо от него, что не могло не раздражать греков.

Поскольку в «византийской» версии крещения Ольги обнаруживаются слабые места, в науке начали возникать альтернативные построения. В XIX веке появилась «болгарская» версия крещения Ольги. Кто-то из исследователей разглядел в священнике Григории знаменитого сотрудника болгарского царя Симеона, уехавшего из Болгарии после смерти своего покровителя (в 927 году) и подвизавшегося будто бы на Руси. Кому-то даже сама Ольга казалась болгарской княжной118. В советское время «болгарская» версия была косвенно подкреплена работами, доказывающими существование неизменно дружественных отношений между Киевской Русью и Болгарией уже в первой половине X века, наличие активных культурных контактов и даже заключение неких союзных договоров в правления Вещего Олега и Игоря. М.Н. Тихомиров, например, считал, что Олег участвовал в походах на Константинополь болгарского царя Симеона119. А.Н. Сахаров высказывался осторожнее, но из шаблонного замечания летописца о том, что Вещий Олег двинулся в поход на Константинополь «на конях и на кораблях», сделал вывод, что на это нужно было получить разрешение могущественной тогда Болгарии. А раз так, то болгары, которые «перманентно» боролись с Византией, должны были стать союзниками русов. Позднее, при Игоре, отношения двух братских славянских народов испортились, но в 907 году «не было ничего похожего» и между Русью и Болгарией было заключено некое «тайное соглашение», хотя автор и отмечает «гипотетичность данного вывода»120.

Никто не ставит под сомнение наличие болгарского культурного влияния на Русь. Доказать же наличие союзного договора Олега и болгарского царя Симеона сложнее. Более того, у нас имеются данные, свидетельствующие о заключении в этот период союза греков и русов против (!) Симеона121. И от версии о том, что Ольга приняла крещение из Болгарии, следует отказаться, так как отношения Руси и Болгарии в 40—50-е годы X века, как это признает, кстати, и А.Н. Сахаров, были скорее враждебными, чем дружественными. Когда в 941 году Игорь отправился в поход на Византию, о приближении русов греков известили именно болгары122. Некоторые ученые, ссылаясь на археологические данные, предполагают даже, что в 40—50-е годы X века имела место война между Киевской Русью и Болгарией! Ведь согласно рассказу, помещенному в «Повести временных лет» под 6415 (907) годом, в походе на Царьград Вещий Олег имел в составе своего войска в числе других племен тиверцев, правда на положении союзников. Позже, в походе Игоря на греков, тиверцы участвовали уже как составная часть войска. Покорив тиверцев, русские князья включили, таким образом, в состав зависимых от Руси территорий земли между Днестром и Прутом. «Однако на южную часть Пруто-Днестровского междуречья, по всей вероятности, претендовала в этот период и Болгария, — пишет болгарский исследователь В.Д. Николаев. — Источники не содержат данных о том, была ли в это время завоевана Русью именно эта, южная часть. По всей видимости, ее завоевание было ко времени русско-византийской войны начала 40-х годов X века лишь начато и продолжалось в 40—50-х годах. Так, на одном из городских центров на данной территории, археологически связанном с Первым Болгарским царством — Калфе, следы разрушений оборонительных сооружений относятся к середине X века»123. Разумеется, борьба шла с перерывами, так как столкновения с болгарами наносили ущерб русской торговле (ведь русские корабли двигались в Византию вдоль болгарского берега). Вражда продолжалась и в 960-е годы, что особенно проявилось во время балканской кампании Святослава, о которой речь впереди. Отрицательное отношение русских к болгарам сохранялось и позднее, что нашло отражение в летописании. О дунайских болгарах говорится преимущественно в начальной части «Повести временных лет», и всюду летописец не жаловал болгар, хотя и не проявлял это открыто124. Наконец, не стоит забывать, что богомильская ересь, столь распространенная в Болгарии X века, не была известна на Руси, что косвенно свидетельствует о слабом влиянии в этот период болгарских христиан на русов125.

Мы уделили столько внимания болгаро-русским отношениям первой половины X века, поскольку их тогдашнее состояние во многом предопределило развитие событий на Балканах конца 960-х — начала 970-х годов, активным участником которых стал наш Святослав. Отмечу, что в историографии имеется еще версия о том, что Ольга крестилась в Киеве у местных христиан (то ли варяжского, то ли хазарского происхождения). Не может не привлечь наше внимание и сообщение источников об обращении Ольги к Оттону I с просьбой прислать священников на Русь и о неудачной миссии в Киев немецкого епископа Адальберта (о которой подробнее пойдет речь в пятой главе). Неоднократно в нашей историографии высказывалось также предположение о возможном участии в христианизации Руси беглецов из разгромленной венграми Великой Моравии126.

Какие же причины привели к увлечению Ольги, а возможно, и других русских князей христианством? Раздумывая над этим, ученые быстро «переросли» наивные размышления о неожиданно снизошедшем на Ольгу вследствие проповеди какого-нибудь отважного подвижника веры озарении, заставившем ее мгновенно убедиться в ложности язычества и истинности христианства и превратившем кровожадную киевскую княгиню в смиренную вдову, терпеливо сносившую насмешки сына-язычника и проводившую все свое время, уговаривая его креститься. Как правило, за обращением варварских королей и князей в христианскую веру стоял трезвый политический расчет. В частности, болгарский каган второй половины IX века Борис-Михаил, отец вышеупомянутого Симеона, обратился к византийцам с просьбой о крещении из-за постигшего Болгарию страшного голода, рассчитывая получить от ромеев хлеб. Впоследствии он еще долго колебался между Римом и Константинополем, выбирая более щедрого «просветителя». Схожие искания пережила и Великая Моравия. Интерес русских «архонтов» к соседям-христианам также может объясняться какими-то политическими расчетами союза русских князей, расчетами, которые никого из них не могли оставить равнодушным. Стараясь разгадать цели визита Ольги в Царьград, историки то предполагали ее стремление укрепить мир с Византией, то принимали во внимание торговые, культурные, военные или территориальные интересы Руси. Предлагались и такие варианты: Ольга будто бы желала получить царский титул для себя или для сына или же стремилась женить Святослава на византийской принцессе (тогда его тем более логично было повезти с собой в Константинополь)127. Но все эти предположения построены на догадках. Отправляясь в Константинополь, Ольга могла как преследовать все эти цели, так и не преследовать ни одной из них. Сами по себе поездка в Царьград, встреча с греческим царем, крещение были полезны русской княгине, ибо способствовали ее выделению среди русской и славянской знати, возвышению над подчиненными Киеву землями...

Но вернемся к вопросу о посещении Святославом византийской столицы. Все-таки предположение о том, что «анепсием» Ольги был именно Святослав, недоказуемо. Источник ведь можно понять и иначе. Наличие в посольстве «людей Святослава», стоящих особняком и от людей Ольги, и от людей других русских князей, может определяться особым статусом Святослава на Руси. Но вот тут-то и возникает вопрос: что это за статус? Следует обратить внимание на распределение переданных византийской стороной даров внутри самого русского посольства. Г.Г. Литаврин разделил окружение Ольги, в зависимости от величины полученных даров, на семь ступеней: 1) «анепсий» (как считает исследователь, племянник княгини); 2) восемь «людей» княгини и шесть архонтисс — ее родственниц; 3) личный переводчик Ольги; 4) 20 послов, 43 купца и два переводчика; 5) священник Григорий и 18 наиболее видных служанок Ольги; 6) люди Святослава (по расчетам исследователя, их было пятеро); 7) шесть людей послов. Особого внимания, по мнению Литаврина, заслуживает место в семиразрядной табели о рангах, отведенное «людям Святослава». Оно «неожиданно низко: представители Святослава поставлены на четыре ранга ниже людей Ольги, во столько же раз меньше сумма денег, им выплаченная, их социальный статус уступает даже статусу "отборных служанок" и священника Григория»128.

Впрочем, мы не знаем, сколько «людей Святослава» участвовало в путешествии в Царьград. Он явно послал не одного человека, и можно подумать, что в сравнении с послами прочих «архонтов Росии» его люди сообща получили гораздо большую сумму. Наконец, то, что люди Святослава особо выделены ромеями, говорит о их особом статусе и в глазах византийской стороны. Возможно, величина даров, полученных людьми Святослава, объясняется тем, что сам князь мог чем-то не нравиться ромеям (возможно, своим отношением к ним или к христианам вообще?). Известно, что византийцы демонстрировали свое отношение к иностранным послам, умело играя на размерах передаваемых им даров и условиях их содержания129. Вероятно, не случайно суммы, переданные Ольге и ее «анепсию» 18 октября, значительно уменьшились в сравнении с 9 сентября, а у остальных послов «архонтов Росии» остались прежними — по 12 милиарисиев. Что-то изменилось, и не в лучшую сторону, в отношении греков к главам русского посольства к концу визита...

Завершая разбор истории посещения русами Византии, мы можем констатировать, что именно Ольга возглавляла посольство, именно она явилась в императорский дворец в окружении родственников, послов и купцов, именно ее поддерживали русские князья, именно она вела долгие переговоры с императором Константином, и именно ее ромеи называли «архонтиссой Росии» — тем титулом, которым называли когда-то ее мужа Игоря. К 957 году перехода власти над Киевом к Святославу таки не произошло. Если же признать, что «анепсием» на приемах в Константинополе был назван Святослав, его низкий статус в сравнении с Ольгой будет еще нагляднее. Не мог правитель Киева получать суммы меньше своей матери! Русами управлял княжеский союз во главе с Ольгой, которая уже давно не могла считаться регентшей Святослава.

Но возможно ли, чтобы женщина в кровавом X веке занимала положение правительницы, надолго потеснив мужчин (не только племянников мужа, но и сына) и даже заставив их подчиняться себе? Вполне! Тот же русско-византийский договор 944 года позволяет утверждать, что женщины активно участвовали в политической жизни Руси: ведь его подписали наряду с князьями-мужчинами и несколько женщин — Ольга, Предслава и Сфандра. Для того чтобы участвовать в подписании внешнеполитического договора подобного уровня, женщина должна была управлять каким-нибудь городом, иметь дружину, словом, делать все то же, что и князья-мужчины. Ольга еще до гибели мужа самостоятельно владела Вышгородом. Предслава и Сфандра — вдовы или дочери князей — вероятно, также располагали самостоятельными владениями130. Можно вспомнить женщин — княгинь и боярынь — чуть более позднего времени. Например, Рогнеду, гордую полоцкую княжну, семья которой была истреблена новгородским князем Владимиром Святославичем, а сама она силой взята убийцей ее родных в жены. Она берется за нож, чтобы отомстить презревшему ее супругу, терпит неудачу и, высланная мужем, оказывается правительницей Изяславля, воспитывает сына. Или мать Феодосия Печерского — боярыню, оставшуюся после смерти мужа с сыном-подростком на руках, но вступившую в управление владениями покойного супруга, направлявшую рабов на работы, надзирающую за хозяйством и воспитывающую горячо любимого наследника. Любопытно, что мать будущего святого, недовольная его смиренным образом жизни, «упрашивала его одеться почище и пойти поиграть со сверстниками. И говорила ему, что своим видом он и себя срамит, и семью свою. Но тот не слушал ее, и не раз, придя в ярость и гнев, избивала она сына, ибо была телом крепка и сильна, как мужчина. Бывало, что кто-либо, не видя ее, услышит, как она говорит, и подумает, что это мужчина»131. В результате такого воспитания из тихого и терпеливого отрока в конце концов получился деловитый игумен Киево-Печерского монастыря, активно вмешивавшийся и в междукняжеские отношения. Ольгу с матерью Феодосия разделяет менее ста лет, а с Рогнедой — и того меньше.

О том, что княгини в Киевской Руси имели собственные дружины, не уступающие дружинам своих мужей, также известно. В скандинавских сагах описывается, как примерно в последней четверти X века в Новгороде молодой человек по имени Олав убил на рынке своего давнего обидчика, после чего укрылся в доме местной княгини. Между тем в Новгороде «был такой великий мир, что по законам следовало убить всякого, кто убьет неосужденного человека; бросились все люди по обычаю и закону своему искать, куда скрылся мальчик. Говорили, что он во дворе княгини и что там отряд людей в полном вооружении; тогда сказали конунгу (местному князю, мужу княгини; по саге, это Владимир. — А.К.). Он пошел туда со своей дружиной и не хотел, чтобы они дрались; он устроил мир, а затем соглашение; назначил конунг виру, и княгиня заплатила. С тех пор был Олав у княгини, и она его очень любила»132. У княгини свой двор, отдельный от мужа, своя дружина. Русские женщины не только в иностранных сагах, но и в наших былинах наделены силой, хитростью и ничем не уступают мужчинам. Девушка свободна настолько, что сама себя может предложить в жены. Но может сдаться жениху только после отчаянного поединка, а может и сама победить и взять в мужья побежденного. В русском эпосе жена не только не всегда согласна со своим мужем, но способна вызвать его на поединок.

Но при чем здесь Ольга?! Мы же совсем недавно утверждали, что ее книжный образ напоминает скорее старую мать богатыря, «матерую вдову»! Не следует забывать о том, что летописный и житийный образ Ольги сложный, как бы двойственный. Да, в «Повести временных лет» Ольга представлена заботливой женой и матерью, любящей своего сына даже тогда, когда он издевается над ее христианской верой. Этот тип женщины был очень любим христианскими книжниками. Именно как «любящая жена и мать» Ольга, став вдовой, жестоко мстит за своего убитого мужа. Правда, тут будущая святая несколько перестаралась, и из-за образа «честной вдовы-христианки» неожиданно выступает совсем другой образ. Это образ жестокой и коварной мстительницы, женщины-воительницы. Двойственность образа Ольги ярко проявляется и в сказании Жития Ольги из «Степенной книги» о ее первой встрече с Игорем. Ольга изображена здесь удалым гребцом, так что Игорь с первого взгляда принял ее за мужчину и, только присмотревшись, обнаружил, что гребец — это девушка. М. Халанский отметил, что «по тону и стилю рассказа можно подумать, что автору Жития был известен эпический мотив о встрече богатыря с богатыршей, поленицей, мужественной, как богатырь»133. И вновь Ольга — богатырша, воительница. Впрочем, обычно она действует хитростью. Именно так княгиня губит древлянских послов, а во время визита в Царьград обводит вокруг пальца самого греческого царя. Возмущаясь, тот заявил, что Ольга его «переклюкала» (так в древнерусском оригинале). Ольга вообще склонна говорить «клюками» (загадками), в чем проявляется своеобразная характеристика, которую ей дает летописец, так как это умение, по мнению древнерусских книжников, было проявлением хитрости, лукавства, лживости и коварства говорившего. Но это же умение, если им владел предводитель, ценилось дружинниками. «Подвиг хитрости-мудрости, с одной стороны, мужества и необыкновенной силы, с другой, — отмечал И.П. Хрущов, — были главными мотивами дружинного поведения. Соименный Ольге вещий князь, подобно Ольге, был любимым действующим лицом в рассказе, где хитрость-мудрость приписывали успеху дела. Олег переодеванием обманывает Аскольда и Дира, а кораблями, хитро поставленными на колеса, выигрывает дело с греками. Хитрость отрока спасает Киев от печенегов, хитрость старца, устроившего колодези, выручает осажденный Белгород»134.

Обладая всеми этими достоинствами и талантами, Ольга вполне могла возглавлять княжеский союз и управлять Киевом, а Святослав — находиться при ней, взяв на себя решение военных вопросов. Константин Багрянородный дает нам понять, что в начале 950-х годов князь уже не владел «Немогардом». В ряде поздних летописей XVII века сообщается, что Святослав сидел на княжении в Новгороде или Чернигове, но эти сообщения скорее всего порождены стремлением летописцев объяснить, чем же занимался сын, пока мать правила в Киеве135. Мы не знаем, жил ли Святослав тогда с Ольгой в Киеве или занимал какой-то другой город, но ясно, что главой союза русских князей он не был.

Примечания

1. З.Д. Ходаковский высказал предположение, что «Мал (князь) есть прилагательное имя в понятии неравенства для супружеского союза с Великой Княгиней Ольгою» — князь «безымянный и невладетельный», потому «и не заметил Нестор, куда девался он при взятии Коростеня, и изымании старейшин города» (Историческая система Ходаковского // Русский исторический сборник, издаваемый Обществом истории и древностей российских. Кн. 3. М., 1838. С. 83). В начале XX в. финский ученый Х. Пиппинг предположил, что появление в летописи князя Мала — результат недоразумения. По его мнению, летописец неправильно перевел на русский язык скандинавский текст о сватовстве древлянами княгини Ольги, приняв фразу о заключении сторонами торжественного договора («maer maeli») за имя собственное «Мал». Версию о «мифичности» личности Мала поддержал в 1912 г. С.Л. Корф (Корф С. Древлянский князь Мал // ЖМНП. 1912. Февраль). В том же году С.Н. Сыромятников оспорил версию Пиппинга и Корфа, но высказал предположение, что Мал — не имя собственное, а определение возраста древлянского князя, а к киевской княгине сватались «опекуны» малолетнего древлянского князя, что и «должно было оскорбить Ольгу, гордую вдову киевского князя» (Сыромятников С.Н. Древлянский князь и варяжский вопрос // ЖМНП. 1912. Июль. С. 137). Спустя полтора десятилетия спор о том, можно ли считать слово «Мал» именем древлянского князя, вновь возобновился. А. Брюкнер, критикуя построение А.А. Шахматова о событиях 945 г. (см. прим. 58 ко второй главе), попытался реабилитировать построения Пиппинга и Корфа, но встретил отпор в лице А.И. Ляшенко, доказывавшего, что «Мал» — имя собственное, встречающееся не только у русских, но и у чехов (Ляшенко А.Я. Летописное сказание о мести Ольги древлянам (По поводу статьи проф. А. Брюкнера) // ИОРЯС. 1929. Т. 2. Кн. 1.Л., 1929).

2. Интересно, что в 1859 г. некий мещанин из Пскова А.Ф. Поляков рассказал П.И. Якушкину другой вариант истории мести Ольги: хитрая княгиня посадила послов за стол обедать, да и «провалила в волчью яму, что под тем столом вырыта была» (Якушкин П.И. Сочинения. М., 1986. С. 114). В этом позднем варианте предания древлян уже и в ладье не тащат — нет немыслимых усилий, рассказчик еще более упрощает киевлянам задачу.

3. Кузьмин А.Г. Начальные этапы древнерусского летописания. М., 1977. С. 337.

4. Например, французский инженер Боплан, в 1630—1640-х гг. находившийся на службе Речи Посполитой, сообщает, что, желая получить какие-нибудь сведения о прошлом русов от малороссиян и «расспросив нескольких наиболее ученых среди них», он «узнал, будто большие и непрерывные войны, опустошавшие их землю из конца в конец, не пощадили их библиотек, которые прежде всего уничтожались огнем. Но они припоминают, что некогда, согласно старинному преданию, море... покрывало все эти равнины, и это могло быть за 2000 лет до настоящего времени, а около 900 лет назад даже древний Киев был полностью разрушен, за исключением двух храмов... Далее, в доказательство того, что море простиралось до Московии, приводят еще один весьма солидный довод, а именно, все развалины старинных замков и древних городов, встречаемые в этих краях, расположены на возвышенных местах и на самых высоких горах и ни одного — на равнинном месте» (Боплан Г.Л., де. Описание Украины. М., 2004. С. 163).

5. Котляр Н.Ф. Древняя Русь и Киев в летописных преданиях и легендах. Киев, 1986. С. 86.

6. См., напр.: Карпов А.Ю. Княгиня Ольга. М., 2009. С. 88.

7. Рыбаков Б.А. Язычество древней Руси. М., 1987. С. 220.

8. В исландских сагах имеется любопытное сообщение о том, что после смерти конунга Свитьод Эйрика к его богатой вдове, с которой он, правда, расстался еще при жизни, посватался конунг Харальд Гренландец, но получил отказ. Несмотря на то, что его отговаривали дружинники, Харальд вторично приехал свататься к Сигрид. «В тот же вечер приехал туда другой конунг; звали его Виссавальд с востока из Гардарики; он стал свататься к ней. Им, конунгам, отвели большую старую горницу и всей дружине их; убранство там было подобающее, и вечером не было недостатка в питье таком крепком, что все были совсем пьяны; сторожа и внутри, и снаружи спали. Тогда велела Сигрид княгиня в ночь ту напасть на них и с оружием, и с огнем; сгорела горница и те, кто были внутри, а тех, кому удалось выбраться, убили. Сигрид сказала, что она так отучит мелких конунгов оттого, чтобы приезжать из других стран свататься к ней; с тех пор стали ее звать Сигрид Гордая» (Рыдзевская Е.А. «Россика» в исландских сагах // Рыдзевская Е.А. Древняя Русь и Скандинавия в IX—XIV вв. (Материалы и исследования). М., 1978. С. 63. См. также; Джаксон Т.Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе (с древнейших времен до 1000 г.): Тексты, перевод, комментарий. М., 1993. С. 141, 162, 234, 236, 239—240). Считается, что события эти произошли около 994/95 г. Исследователи неоднократно указывали на заметное сходство между данным мотивом в сагах и летописным преданием о древлянских послах, сватах князя Мала, сожженных по приказу Ольги в бане (Рыдзевская Е.А. К вопросу об устных преданиях в составе древнейшей русской летописи // Рыдзевская Е.А. Древняя Русь и Скандинавия... С. 196—200; Котляр Н.Ф. Указ. соч. С. 93—94; Джаксон Т.Н. Указ. соч. С. 211). Любопытно, что эта Сигрид, согласно сагам, была бабушкой Ингигерд, жены Ярослава Мудрого, правнука Ольги (Рыдзевская Е.А. К вопросу об устных преданиях... С. 196—197). В предании о Сигрид упоминается имя русского князя «с Востока», из Руси, Виссавальда. Е.А. Рыдзевская пришла к выводу, что этот Виссавальд представляет «русский элемент в рассказе саги о Сигрид и ее женихах» и тем самым «устанавливает связь между этим рассказом и сходным летописным преданием об Ольге в смысле возможного занесения этого последнего в Швецию, у которой были тесные связи с Русью, и приурочения его к Сигрид» (Там же. С. 198). В связи с этим следует упомянуть об устном предании, бытовавшем на Псковщине и рассказанном П.И. Якушкину упоминавшимся выше (в прим. 2 к этой главе) мещанином А.Ф. Поляковым, согласно которому к Ольге на перевозе сватался не Игорь, как в известном предании, а некий князь Всеволод. Когда слушатель спросил у рассказчика: «Кто такой князь Всеволод?» — тот, не смутившись, заявил: «Всеволод, да и Всеволод — не знаю... Увидел Всеволод Ольгу и помыслил на Ольгу, а этот князь был женат». Рассказ заканчивался тем, что Всеволод «отстал от Ольги», но «много она князей перевела: которого загубит, которого посадит в такое место... говорят тебе горазд хитра была» (Якушкин П.И. Указ. соч. С. 113—114). Скорее всего, в этом предании произошло соединение Ольги с псковским князем первой половины XII в. Всеволодом Мстиславичем. Если, конечно, мы не имеем дела с обычной безграмотностью рассказчика-мещанина, назвавшего незадачливого жениха Ольги первым пришедшим на память именем князя, можно предположить бытование на Псковщине преданий об Ольге и Всеволоде, ставших в них современниками. Учитывая замечательную параллель с князем Всеволодом, сватавшимся к Сигрид, и то, что мотив сватовства незадачливых женихов к гордой владелице многочисленных крупных хуторов читается в сагах самое раннее с конца XII в. (Рыдзевская Е.А. К вопросу об устных преданиях... С. 198), можно сделать некоторые уточнения относительно времени появления и источника этого мотива в сагах, что в известной степени характеризует саги как исторический источник. Отмечу, что Ф.И. Буслаеву материал, изложенный П.И. Якушкиным о князьях, посаженных «в такое место», навеял следующее сравнение: «Припомните, с одной стороны, летоп

9. Лихачев Д.С. Русские летописи и их культурно-историческое значение. М.; Л., 1947. С. 137. См. также о символике «местей» Ольги: Рыбаков Б.А. Язычество древних славян. М., 1994. С. 281—282 ; Демин А.С. Художественные миры древнерусской литературы. М., 1993. С. 47—49. Не все исследователи согласны с этой трактовкой летописного текста. Например, И.Я. Фроянов считает, что истолкование этого рассказа «в свадебно-похоронном ключе базируется на сугубо формальных соображениях и сравнениях, являя собой схему, под которую подгоняется летописный материал». Он склонен понимать летописный рассказ буквально, считая, что «мести» Ольги вполне соответствуют языческим верованиям полян и древлян. В частности, разбирая эпизод о перенесении древлян в ладье, исследователь полагает, что древние люди, вступая в незнакомую страну, испытывали чувство, что идут по заколдованной земле, и потому принимали меры, чтобы защитить себя: «Древлянские послы появились в столице полян не просто как иноплеменники, а как представители враждебного племени, совершившего ужасное злодеяние — убийство Полянского князя. С прибытием сюда они вступали в мир, полный опасностей. Нежелание древлян идти по земле пешком или ехать на чужих конях — мера предосторожности, оберегающая их от злых духов. Находясь в своей ладье, древлянские послы чувствовали себя защищенными, откуда, по-видимому, самоуверенная гордость пришельцев и та брань, которой они наградили киевлян (? — А.К.). С другой стороны, своеобразная изоляция древлян в ладье ограждала полян от их вредного воздействия» (Фроянов И.Я. Древняя Русь. Опыт исследования истории социальной и политической борьбы. М.; СПб., 1995. С. 63—67). Отметим, что территориальная близость древлян к Киеву и даже, в какой-то степени, неопределенность племенных границ древлян и полян, уплата древлянами дани киевским князьям — все это свидетельствует о том, что обе стороны вряд ли воспринимали земли друг друга как «заколдованные».

10. Лихачев Д.С. Народное поэтическое творчество времени расцвета древнерусского раннефеодального государства (X—XI вв.) // Русское народное поэтическое творчество. Т. I. Очерки по истории русского народного поэтического творчества X — начала XVIII в. М.; Л., 1953. С. 160.

11. Там же. С. 215.

12. Костомаров Н.И. Предания первоначальной русской летописи в соображениях с русскими народными преданиями в песнях, сказках и обычаях // Костомаров Н.И. Раскол. М., 1994. С. 70—71. Ср. вышеуказанное замечание Ф.И. Буслаева (прим. 8 к этой главе).

13. Виролайнен М.Н. Загадки княгини Ольги (Исторические предания об Олеге и Ольге в мифологическом аспекте) // Русское подвижничество. М., 1996. С. 65.

14. Пропп В.Я. Исторические корни волшебной сказки. СПб., 1996. С. 298.

15. На Псковщине рассказывали предание об Ольге как о «сильной богатырке», переносившей с места на место огромные камни. См.: Рыдзевская Е.А. К вопросу об устных преданиях... С. 200.

16. Виролайнен М.Н. Указ. соч. С. 66—70.

17. Соколова В.К. Русские исторические предания. М., 1970. С. 15—16.

18. Замечу, что в древнерусском оригинале в последней фразе глагол («рече») поставлен в единственном числе («и рече Свенельд и Асмуд»), Имя Свенельда искусственно вставлено в текст при переписывании более раннего варианта летописи (Насонов А.Н. История русского летописания XI — начала XVIII в. Очерки и исследования. М., 1969. С. 44). Значит, начальный вариант истории об убийстве Игоря древлянами и мщении Ольги убийцам мужа вообще не знает Свенельда. История его отношений с Игорем составляла отдельный сюжет, от которого в «Повести временных лет» остались одни обрывки. См. подробнее: Кузьмин А.Г. Указ. соч. С. 335—336.

19. Когда в 1152 г. скоропостижно скончался галицкий князь Владимирке Володарьевич и на его владения напали силы его врага — киевского князя Изяслава Мстиславича, новый князь Галицкой земли Ярослав Осмомысл (сын Владимирка) повел против них свои войска, подошел к Теребовлю, и тут галицкие бояре сказали своему молодому правителю: «Ты у нас, князь, один, если с тобой что случится, то что нам делать? Поезжай, княже, в город, мы будем сами биться с Изяславом; а кто из нас останется жив, прибежит к тебе, и тогда затворимся в городе с тобою». См.: Се Повести временных лет (Лаврентьевская летопись) / Сост., прим, и указ. А.Г. Кузьмина, В.В. Фомина; вступ. ст. и пер. А.Г. Кузьмина. Арзамас, 1993. С. 212.

20. См.: Никитин А. «Аз, Святослав, князь русский...» // Наука и религия. 1991. № 9. С. 41; Рапов О.М. Когда родился великий князь киевский Святослав Игоревич // Вестник МГУ. Серия 8: история. 1993. № 4. С. 95. Кстати, многие исследователи склонны принимать сообщение летописи буквально и даже пытаются с его помощью определить возраст Святослава. Известно, что маленьких князей впервые сажали на коня в весьма ранние лета. Например, 28 июля 1191 г. князь Всеволод Юрьевич (известный как «Большое Гнездо») в Суздале торжественно усадил на коня своего сына Юрия, родившегося 26 ноября 1189 г. (Бережков Н.Г. Хронология русского летописания. М., 1963. С. 83—84). Как видим, мальчику было от роду всего один год и восемь месяцев, но для участия в сражении это явно недостаточно. А ведь летопись сообщает, что князь даже бросил в сторону древлян копье. О судьбе этого копья среди исследователей XVIII в. выдвигались самые разные предположения. Сводку мнений по этому вопросу сделал в своем исследовании А.Н. Робинсон: «Татищев, видимо, не понял этого фрагмента: "...Святослав, хотя тогда млад был, но яко вождь и мститель смерть отца своего, сам начал битву, и бросая копием в древляны, пробил коня сквозь..." Попытка Ломоносова была также неудачна: "Святослав кинул копье в неприятеля, и пробил там коня сквозь уши". Эмин придумал свой вариант: "...молодой Святослав кинул свое копье на приближающегося к нему неприятеля, но оный от сего удара уклонился" Елагин предложил противоположный вариант: "Браньжестокая начинается брошенным из сильныя храброго Святослава десницы копием, пробивши коня под начальником древлянским". Только Карамзину удается понять текст летописи и дать ему удовлетворительное, хотя и неполное изложение: "Копье, брошенное в неприятеля слабой рукой отрока, упало к ногам его коня"» (Робинсон А.Н. Историография славянского Возрождения и Паисий Хилендарский. М., 1963. С. 74—75). Справедливости ради отметим, что в ряде поздних летописей встречается понимание, близкое к мнениям, приведенным А.Н. Робинсоном. Например. Тверская летопись (составлена в первой трети XVI в.) сообщает, что копье Святослава упало у ног неприятельского коня, после чего бояре увели маленького князя с поля боя (ПСРЛ. Т. 15: Летописный сборник, именуемый Тверскою летописью. СПб., 1863. С. 60). Среди авторов XIX в. высказывались предположения о возрасте Святослава уже исходя из возможности бросить копье к ногам своей лошади (так тоже надо исхитриться). Предлагалось: шесть лет (Брусилов Н. Историческое исследование о времени рождения В. к. Святослава // Вестник Европы. 1810. № 15. Август. С. 176). шесть-семь лет (Гедеонов С.А. Варяги и Русь. СПб., 1876. С. XXXVI), десять лет (Прозоровский Д. О родстве св. Владимира по матери // Записки имп. АН. Т. 5. Кн. 1. СПб, 1864. С. 18). В конце XX в. П.П. Толочко давал бросавшему копье князю уже 13—15 лет (Толочко П.П. Древняя Русь. Очерки социально-политической истории. Киев, 1987. С. 44). Литературный дар В.В. Кожинова омолодил метателя копья до семи-восьми лет (Кожинов В. Ольга и Святослав // Родина. 1992. № 11—12. С. 18). Но самым молодым Святослав получился все-таки у Б.А. Рыбакова — в момент броска копья князю три—пять лет (Рыбаков Б.А. Киевская Русь и русские княжества XII—XIII вв. М., 1993. С. 369). Думается, нет нужды говорить об условности всех этих построений.

21. Павлов-Сильванский Н.П. Феодализм в России. М., 1988. С. 500.

22. Рыдзевская Е.А. К вопросу об устных преданиях... С. 205.

23. Се Повести временных лет... С. 205.

24. Липец Р.С. Отражение этнокультурных связей Киевской Руси в сказаниях о Святославе Игоревиче (X в.) // Этническая история и фольклор. М., 1977. С. 229.

25. О слабой изученности этих памятников прошлого писал еще П.Н. Третьяков (Третьяков П.Н. Древлянские «грады» // Академику Б.Д. Грекову ко дню семидесятилетия. М., 1952. С. 64).

26. Археологи 1950-х гг. писали о пяти-шести (Третьяков П.Н. Указ. соч. С. 66) или даже семи (Воронин Н.Н. К итогам и задачам археологического изучения древнерусского города // КСИИМК. Вып. 41. М., 1951. С. 10) городищах, предшествовавших Искоростеню. И.М. Самойловский в работе 1970 г. сообщает уже о четырех городищах и шести курганных могильниках IX—XII вв., расположенных по обеим сторонам р. Уж в пределах современного города, сильно разрушенных строительными и другими земляными работами (Самойловський I.М. Стародавній Коростень // Археологія. Т. 23. Київ, 1970. С. 200).

27. Третьяков П.Н. Указ. соч. С. 66; Самойловський I.М. Указ. соч. С. 190: Толочко П.П. Киевская земля // Древнерусские княжества I—XIII вв. М., 1975. С. 51.

28. Членов А.М. По следам Добрыни. М., 1986. С. 52.

29. Спицын А.А. Расселение древне-русских племен по археологическим данным // ЖМНП. 1899. Август. С. 321—322; Корф С. Указ. соч. С. 332—333; Русанова И.П. Территория древлян по археологическим данным // СА. 1960. № 1. С. 69.

30. Беляев И.Д. Русская земля перед прибытием Рюрика в Новгород. М., 1850. С. 12.

31. В историографии неоднократно высказывались предположения о целях древлян, сватавшихся к Ольге. При этом неизменно учитывались слова летописца, приписываемые древлянам: «Вот убили мы князя русского; возьмем жену его Ольгу за князя нашего Мала и Святослава возьмем и сделаем ему, что захотим». Кому-то казалось, что посредством этого сватовства почувствовавшая силу племенная знать древлян искала «лучшего» места в иерархической и политической системе Киевского государства (Ширинский С.С. Объективные закономерности и субъективный фактор в становлении Древнерусского государства // Ленинские идеи в изучении истории первобытного общества, рабовладения и феодализма. М., 1970. С. 207). Чаще всего пишут о желании древлян подчинить своей власти «Русскую землю» (см., напр.: Рогов А.И., Флоря Б.Н. Формирование самосознания древнерусской народности (по материалам древнерусской письменности X—XII вв.) // Развитие этнического самосознания славянских народов в эпоху раннего средневековья. М., 1982. С. 105; Толочко А.П. Князь в Древней Руси: власть, собственность, идеология. Киев, 1992. С. 18). А.М. Членов усмотрел в восстании древлян «национальный аспект» — это было восстание славян против варягов. Цель повстанцев состояла якобы «в свержении Игоря и всего дома Рюрика, возведении Мала и Древлянского дома на трон державы и "распасении" всей державы, т. е. в полной смене политики в общерусском масштабе» (Членов А.М. На родине Добрыни Никитича // Дружба народов. 1975. № 8. С. 192; см. также: Членов А. По следам Добрыни. М., 1986). Просто вальтерскоттовские страсти какие-то!

32. Костомаров Н.И. Указ. соч. С. 70.

33. Демин А.С. Указ. соч. С. 49.

34. Гиляров Ф. Предания русской начальной летописи. М., 1878. С. 251—252.

35. Шахматов А.А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. СПб., 1908. С. 3, 4—5, 109—110; Лихачев Д.С. Русские летописи... С. 35—36; Кузьмин А.Г. Указ. соч. С. 337—338.

36. Обзор историй с использованием при штурме крепостей горящих животных и птиц см.: Костомаров Н.И. Указ. соч. С. 70—71; Рыдзевская Е.А. К вопросу об устных преданиях... С. 200; Котляр Н.Ф. Указ. соч. С. 97—98; Виролайнен М.Н. Указ. соч. С. 65.

37. О птицах, уносящих душу или даже представляющих собой душу умершего, см.: Пропп В.Я. Указ. соч. С. 207—210.

38. Елагин И.Н. Опыт повествования о России. М., 1803. С. 257.

39. Костомаров Н.И. Указ. соч. С. 70—71.

40. Карамзин Н.М. История государства Российского. В 12 т. Т. 1. М., 1989. С. 122. Кстати, сообщение о том, что при взятии города старейшины были захвачены в плен, прочие убиты или отданы в рабство, представляет собой устойчивый литературный прием, часто встречающийся в описании участи побежденных. См.: Творогов О.В. Задачи изучения устойчивых литературных формул Древней Руси // ТОДРЛ. Т. 20. М.; Л., 1964. С. 37—38. Повторяю: летописец зачастую описывал не то, что происходило на самом деле, а то, что должно было происходить.

41. Правда Русская. Т. 2. М.; Л., 1947. С. 15.

42. ПСРЛ. Т. 21. Ч. І. СПб., 1908. С. 7—8.

43. Татищев В.Н. История Российская. Т. 1.М.;Л., 1962. С. 111, 372.

44. Малышевский И. Происхождение русской великой княгини Ольги св. // Киевская старина. 1889. Июль. С. 10—12.

45. ПСРЛ. Т. 9. СПб., 1862. С. 35.

46. О позднем возникновении версии о происхождении Ольги из Выбутино см.: Серебрянский Я.И. Древнерусские княжеские жития. Обзор редакций и тексты // Чтения в Императорском обществе истории и древностей российских при Московском университете. 1915. Кн. 3. М., 1915. С. 39.

47. Тараканова С.А. Старый Изборск // КСИИМК. Вып. 20. М.; Л., 1948. С. 96; она же. О происхождении и времени возникновения Пскова // КСИИМК. Вып. 35. М.; Л., 1950. С. 29; она же. К вопросу о происхождении города в Псковской земле // КСИИМК. Вып. 41. М., 1951. С. 30—31; она же. Псковские городища // КСИИМК. Вып. 62. М., 1956. С. 44.

48. Толстой М.В. Святыни и древности Пскова. М., 1861. С. 76, 78; Малышевский И. Происхождение русской великой княгини Ольги св. // Киевская старина. 1889. Август. С. 330—331.

49. Серебрянский Я.И. Указ. соч. С. 33.

50. ПСРЛ. Т. 21. Ч. 1. СПб., 1908. С. 7—8.

51. Малышевский И. Происхождение русской великой княгини Ольги св. // Киевская старина. 1889. Июль. С. 12.

52. ПСРЛ.Т. 23. СПб., 1910. С. 4.

53. Типографская летопись (ПСРЛ. Т. 24). М., 2000. С. 9.

54. ПСРЛ. Т. 34. М., 1978. С. 36; ПСРЛ. Т. 33. Л., 1977. С. 15.

55. Татищев В.Н. Указ. соч. С. 111.

56. Там же. С. 372.

57. ПСРЛ.Т. 31. М., 1968. С. 39.

58. Воронин Н.Н. Древнерусские города. М.; Л., 1945. С. 45. Ранее В.А. Пархоменко высказывал предположение, что родину Ольги «Плесков следует искать на юго-востоке, отнюдь не смешивая со Псковом, в то время несвязанным с Киевом» (Пархоменко В.А. У истоков русской государственности (VIII—XI вв.). Л., 1924. С. 88; см. также; он же. Древнерусская княгиня святая равноапостольная Ольга (вопрос о крещении ее). Киев, 1911. С. 2).

59. Тихомиров М.Н. Древнерусские города. М., 1956. С. 294; Насонов А.Н. Указ. соч. С. 46; Булкин В.А., Дубов И.В., Лебедев Г.С. Археологические памятники Древней Руси IX—XI вв. Л., 1978. С. 16.

60. Довженок В.Й. Древній Вишгород // Вісник Академії Наук УРСР. Київ, 1949. № 8. С. 40; Толочко П.П. Киевская земля... С. 23—24.

61. Фроянов И.Я. Рабство и данничество у восточных славян. СПб., 1996. С. 440—441.

62. Кузьмин А.Г. Указ. соч. С. 338.

63. Толочко П.П Киевская земля... С. 24.

64. Джаксон Т.Н. Указ. соч. С. 141.

65. Коробка Н.И. Сказания об урочищах Овручского уезда и былины о Вольге Святославиче. СПб., 1908 (отд. оттиск из ИОРЯС. Т. 13. Кн. 2).

66. Там же. С. 2—6. Любопытно, что в былинах о Чуриле Пленковиче действует неверная жена Катерина Микулична, жена старого Бермяты Васильевича. Бермята застает Чурилу с женой, убивает его, Катерина с горя бросается на ножи. См.: Миллер О. Сравнительно критические наблюдения над слоевым составом народного русского эпоса. Илья Муромец и богатырство киевское. СПб., 1870. С. 575—577.

67. Мамаев Н.И. Записки // Исторический вестник. 1901. Сентябрь. С. 820; Коробка Н.И. Указ. соч. С. 6—10.

68. Коробка Н.И. Указ. соч. С. 13.

69. Татищев В.Н. Указ. соч. С. 222, 305.

70. Как здесь не вспомнить замечание Н.И. Костомарова, известного мастера исторического повествования, смеявшегося над верой в эти легенды: «Память независимого Великого Новгорода почти погибла в Новгородской Земле, но остались от его древней истории два лица, живущие в народных воспоминаниях: Марфа Посадница и царь Иван Грозный. К имени Марфы Посадницы примыкает все, что только имеет тень воспоминания о новгородской старине. Темное сознание о былой отдельности и независимости Новгорода выражается представлением, что когда-то там господствовала Марфа Посадница, богатая, сильная боярыня, или княгиня, которую победил и взял в плен Иван Грозный; каждую развалину, каждое древнее здание с первого вопроса о нем приписывают Марфе Посаднице: два развалившихся дома в Новгороде на Торговой стороне недавно называли домами Марфы Посадницы; ей приписывали построение таких церквей, которых она, разумеется, не строила; ей дают во владение такие местности, которыми она не владела; за нею признают такое могущество, какого она не имела. Подобно тому, плывя вниз по Волге, можно услышать, как народное предание разместило по берегам этой реки бугры Стеньки Разина: там, говорят, он останавливался с своею молодецкою дружиною обедать; там дожидался судов, плывших по Волге, чтоб их ограбить; там прятал награбленные сокровища, которые и теперь лежат за железными дверьми, за двенадцатью замками, заклятые и никому не доступные. Таких бугров могут указать целый десяток, если не более, потому что и новый, до тех пор непричастный имени Стеньки Разина, бугор легко превращается в бугор с этим именем, под влиянием фантазии рассказчика» (Костомаров Н.И. Указ. соч. С. 74—75).

71. См.: Каргер М.К. К характеристике древнерусского летописца // ТОДРЛ. Т. 11. М.; Л., 1955. С. 60—71; Соколова В.К. Указ. соч. С. 31; Лихачев Д.С. Летописные известия об Александре Поповиче // Лихачев Д.С. Исследования по древнерусской литературе. Л., 1986. С. 351—352.

72. Коробка Н.И. Указ. соч. С. 8.

73. Халанский М. К истории поэтических сказаний об Олеге Вещем // ЖМНП. 1903. Ноябрь. С. 9—10.

74. Мамаев Н.И. Указ. соч. С. 819.

75. Якушкин П.И. Указ. соч. С. 113—114.

76. Говоря о версиях происхождения Ольги, нельзя не упомянуть сообщение «Краткого Владимирского летописца» (XVI в.) о том, что Ольга была болгарской княжной (Тихомиров М.Н. Русское летописание. М., 1979. С. 183—185). Версия эта была поддержана целым рядом исследователей — в XIX в. архимандритом Леонидом, Д.И. Иловайским; в XX в. М.Н. Тихомировым и др. (Леонид арх. Откуда родом была св. великая княгиня русская Ольга? // Русская старина. 1888. Июль. С. 216—223; Иловайский Д.И. Вероятное происхождение св. княгини Ольги и новый источник о князе Олеге. М., 1914. С. 4—10; Тихомиров М.Н. Исторические связи русского народа с южными славянами с древнейших времен до половины XVII в. // Тихомиров М.Н. Исторические связи России со славянскими странами и Византией. М., 1969. С. 107). Правда, еще вышеупомянутый И.И. Малышевский решительно ее опроверг — составитель «Краткого Владимирского летописца», обнаружив в ряде летописных сводов наименование Пскова «Плесковом», просто смешал «Плесков» — Псков с болгарской Плиской, исходя все из того же убеждения, что Псков был основан Ольгой и родиться, следовательно, она в нем не могла (Малышевский И. Происхождение русской великой княгини Ольги св. // Киевская старина. 1889. Июль. С. 16—25). Любопытно и сообщение ряда летописей XVII—XVIII вв. о том, что Ольга была дочерью «Тмутарахана, князя Половецкого» (Гиляров Ф. Указ. соч. С. 150, 180; Описание церковно-славянских и русских рукописных сборников Императорской публичной библиотеки / Сост. А.Ф. Бычков. Ч. 1. СПб., 1882. С. 154). За этим известием стоит определенная летописная традиция, но вряд ли можно считать русскую княгиню X в. дочерью половецкого хана. И.И. Малышевский видел в этом сообщении «факт смелого домысла московского летописца XVII в., представляющий собой новый пример того, как авторы позднейших кратких летописей, опуская или сокращая пространные легендарные сказания древних летописей, в то же время не стесняются привносить к ним дополнения и поправки собственного сочинения, собственного авторского творчества и передавать их в совершенно положительном тоне» (Малышевский И. Происхождение русской великой княгини Ольги св. // Киевская старина. 1889. Июль. С. 27). М.Г. Халанский обратил внимание на сообщение «Повести временных лет» под 1094 г: «Сотворил мир Святополк (Изяславич, киевский князь. — А.К.) с половцами и взял себе в жены дочь Тугоркана, князя половецкого. В тот же год пришел Олег (Святославич, князь-изгой, двоюродный брат Святополка. — А.К.) с половцами из Тмуторокани и подошел к Чернигову». По его мнению, «воспоминания об этих событиях эпохи Олега Святославича, по-видимому, и были присоединены к старым песням про женитьбу Игоря — обстоятельство крайне любопытное для понимания того процесса, в силу которого в былинах Олег Вещий получил отчество — Святославич (Вольга Святославич): ассимиляция и ассоциация этих исторических образов Олега Вещего и Олега Святославича — Гориславича и ранее предполагались... Теперь это предположение можно считать доказанным» (Халанский М. К истории поэтических сказаний об Олеге Вещем // ЖМНП. 1902. Август. С. 304). И в этих преданиях Ольга — княжна, хотя и иностранного происхождения.

77. Костомаров Н.И. Начало единодержавия в Древней Руси // Вестник Европы. 1870. Ноябрь. С. 11.

78. См. разбор реформ Ольги в литературе советского времени: Юшков С.В. Эволюция дани в феодальную ренту в Киевском государстве в IX—X вв. // ИМ. 1936. № 6. С. 134—137; Юшков С.В. Очерки по истории феодализма в Киевской Руси. М.; Л., 1939. С. 40—41. В литературе последних лет: Карпов А.Ю. Указ. соч. С. 113—124.

79. О взаимоотношениях Новгородской и Псковской земель см.: Седов В.В. Древнерусская народность: Историко-археологическое исследование. М., 1999. С. 235—236. Б.Д. Греков в связи с этими «санями» восклицает: «При чем тут сани? Я думаю, что сани — это вещественное доказательство (предмет материальной культуры) того, что Ольга действительно ездила по новгородской земле» (Греков Б.Д. Киевская Русь. М., 1953. С. 301—302). Возможно. Вопрос: когда она посетила Псков?

80. Исходя из предположения об отсутствии контактов между Киевом и Новгородом в указанную эпоху, Н.И. Костомаров призывал не слишком доверяться известию о поездке Ольги в Новгород (Костомаров Н.И. Предания первоначальной русской летописи... С. 72—75). Позднее В.А. Пархоменко предлагал перенести поход Ольги от Киева к Новгороду из 940-х гг. в 960-е, ближе к временам, от которых дошли известия об устойчивых контактах этих двух городов (Пархоменко В.А. У истоков русской государственности... С. 93).

81. Шахматов А.А. Указ. соч. С. 171—172.

82. Там же. С. 172.

83. Там же. С. 173.

84. Н.Ф. Котляр считал путешествие Ольги к Новгороду вообще невозможным в тех условиях: «Мероприятия по "окняжению" только что жившей родоплеменным строем Древлянской земли, подавление сопротивления населения на местах (продолжавшегося, без сомнения, еще долгие годы), введение новых законодательной, административной и даннической систем требовали больших усилий, немалого времени и, главное, присутствия княгини если не в самой Древлянской волости, то в Киеве. Поэтому ее поездка на далекий северо-запад Руси, которая должна была занять много месяцев, кажется странной. Она никак не мотивируется летописью» (Котляр Н.Ф. Указ. соч. С. 100). Курьезным кажется мнение В.В. Кожинова о том, что Ольга специально отправилась в Новгород (или Ладогу), чтобы в неспокойных условиях того времени оставить там сына Святослава, а заодно «уберечь его от хазар и дать ему возможность подготовить здесь, вдали от врага, могучее войско, способное победить. Эта подготовка заняла много времени, но зато удар, нанесенный впоследствии Святославом Хазарскому каганату, был всесокрушающим» (Кожинов В. Указ. соч. С. 21).

85. Беляев И.Д. Русь в первые сто лет от прибытия Рюрика в Новгород. М., 1852. С. 141—142.

86. Там же. С. 144.

87. Довнар-Запольский М. Очерк истории кривичской и дреговичской земель до конца XII столетия. Киев, 1891. С. 70.

88. Буслаев Ф.И. Указ. соч. С. 315.

89. Хрущов И.П. О древне-русских исторических повестях и сказаниях ХІ-ХІІ столетия. Киев, 1878. С. 113.

90. Королев А.С. История между княжеских отношений на Руси в 40—70-е годы X века. М., 2000. С. 40—49. Любопытно, что летописцам вообще было свойственно сближать «великих реформаторов» — Олега и Ольгу. Бросается в глаза «поразительное во всех отношениях сходство этих двух княживших в Киеве первой половины X в. лиц: созданная Олегом племенная федерация с "матерью городов" в центре расширяется и внутренне организуется походами и "уставами" Ольги; одинаково независимы у обоих отношения с Византией: оба одинаково "хитры"; оба овеяны легендарными преданиями со скандинавскими параллелями; оба носят, наконец, одно и то же имя: Ольга — форма женского рода от древней формы мужского, с глухим гласным: Ольг, Олег» (Комарович В.Л. Культ рода и земли в княжеской среде X—XIII вв. // ТОДРЛ. Т. 16. М.; Л., 1960. С. 91). Сближение Олега и Ольги приводило к тому, что княгине приписывали то, что, согласно «Повести временных лет», совершал князь, и наоборот. Так, в летописях XVII в. встречается предание о взятии Олегом древлянского города Колец (Корец) (Халанский М. К истории поэтических сказаний об Олеге Вещем // ЖМНП. 1902. Август. С. 291—298). Олегу же приписывается упорядочение податей на Руси (Халанский М. К истории поэтических сказаний об Олеге Вещем // ЖМНП. 1903. Ноябрь. С. 31—32). Существовало предание, также отразившееся в позднем летописании XVII в., о военном походе (а не о путешествии) Ольги на Константинополь, использовании в этом походе горящих птиц, полученных в качестве дани, и т. д. (Описание церковно-славянских и русских рукописных сборников Императорской публичной библиотеки / Сост. А.Ф. Бычков. Ч. 1. СПб., 1882. С. 153—154; Кирпичников А.И. К летописной истории русских летописных сказаний // ИОРЯС. Т. 2. Кн. 1. 1897. С. 61; Халанский М. К истории поэтических сказаний об Олеге Вещем // ЖМНП. 1903. Ноябрь. С. 6; Серебрянский Н.И. Указ. соч. С. 76—77). Причем эти предания возникли задолго до того, как были записаны. Об этом свидетельствует сообщение новгородца Добрыни Ядрейковича, посетившего Константинополь в начале XIII в. и видевшего в Софийском соборе «и блюдо велико злато, служебное, Олгы Рускои, когда взяла дань, ходивши ко Царюграду» (Малето Е.И. Антология хожений русских путешественников. XII—XV вв. М., 2005. С. 221). Значит, в XII в. это предание уже существовало. Недавно проблеме сходства летописных рассказов об Олеге и Ольге посвятил очерк А.М. Ранчин, отметивший, что «история Ольги в ПВЛ — это в отдельных деталях как бы повторение истории Олега и вместе с тем как бы снятие тех изъянов, которые были ему присущи». См.: Ранчин А.М. Вертоград Златословный: Древнерусская книжность в интерпретациях, разборах и комментариях. М., 2007. С. 147—151.

91. Шахматов А.А. Указ. соч. С. 110.

92. См., напр.: Шлецер А.Л. Нестор. Т. 3. СПб., 1819. С. 291—292; Эверс И.Ф. Г. Древнейшее русское право в историческом его раскрытии. СПб., 1835. С. 51—55; Шульгин В. О состоянии женщин в России до Петра Великого. Вып. 1. Киев, 1850. С. 74, 76; Никольский В. О началах наследования в древнейшем русском праве. М., 1859. С. 234; Голубинский Е.Е. История русской церкви. Т. 1. Ч. 1. М., 1901. С. 78—86; Грушевский М. Очерк истории украинского народа. Киев, 1911. С. 66; Мавродин В.В. Образование древнерусского государства. Л., 1945. С. 259; Левченко М.В. Очерки по истории русско-византийских отношений. М., 1956. С. 214; Зимин А.А. Феодальная государственность и Русская Правда // ИЗ. Т. 76. М., 1965. С. 240; Рыбаков Б.А. Киевская Русь и русские княжества... С. 368; Хачатуров Г.Л. Мирные договоры Руси с Византией. М., 1988. С. 37. И.Я. Фроянов идет еще дальше. Он не только не считает Ольгу главой Древнерусского государства до совершеннолетия Святослава, но даже признает Свенельда «самой внушительной политической фигурой в княжеско-боярской верхушке» в период малолетства князя. Именно Свенельд и еще Асмуд были «подлинными воспитателями» Святослава. Что же касается Ольги, то ей якобы придавалось «политическое значение, далекое от реальности» летописцами — «ревностными приверженцами христианства». Ведь в отличие от нее Свенельд и Асмуд были язычниками, потому их деятельность «затушевана» летописцами. Ольга, не сумевшая воспитать в собственном сыне склонность к христианству, видится исследователю «беспомощной и одинокой даже в своей семье» (Фроянов И.Я. Об историческом значении «крещения Руси» // Генезис и развитие феодализма в России. Проблемы идеологии и культуры (Проблемы отечественной и всеобщей истории. Вып. 10). Л., 1987. С. 44—46). При всей оригинальности указанной точки зрения, высказанной в годы активной борьбы в советском обществе с «ретушью» и «белыми пятнами в истории», согласиться с ней нельзя. Слишком она противоречит не только русским летописям, но и иностранным источникам, неизменно подчеркивающим ведущую роль Ольги в событиях 940—960-х гг.

93. По мнению А.А. Шахматова, рассказ о визите Ольги, сохранившийся в «Повести временных лет», имеет сложный состав, содержит несколько разнохарактерных вставок, сделанных в более ранний летописный свод (Шахматов А.А. Указ. соч. С. 111—114). С этим не был согласен С.Ф. Платонов (Платонов С.Ф. Летописный рассказ о крещении княгини Ольги в Царьграде // Исторический архив. Кн. 1. Пг., 1919. С. 285—288).

94. И.Д. Беляев полагал, что приурочивание правления Иоанна Цимисхия ко времени поездки Ольги в Константинополь и вся история о том, как русская княгиня перехитрила именно этого императора, появились из стремления дружинников Святослава «хоть чем-нибудь выместить свою злость на нем», «как выражение бессильной злобы тогдашних Руссов на Цимисхия» (Беляев И.Д. Русь в первые сто лет... С. 146). Связывая рассказ о войне Святослава и Цимисхия с историей визита Ольги в Царьград, исследователь XIX в. был прав только в том, что имя этого императора, как современника Ольги и ее сына, было известно летописцам из русско-византийского договора 971 г. Поэтому его и вставили в рассказ об Ольге. Константин Багрянородный был неизвестен в русских преданиях, а его участие в подписании договора 944 г. превращало его в современника Игоря, а не его сына.

95. М. Оболенский, посмеявшись над нелепостью описания, сделал вывод, что весь последующий эпизод о домогательствах Константина Багрянородного получился из слов императора о том, что Ольга достойна с ним царствовать. Летописец сделал из этого допущение, что Константин просил руки Ольги, и вписал это в летопись (Оболенский М.А. Несколько слов о первоначальной русской летописи. М., 1870. С. 47—49). Предположение оригинальное, но откуда летописец взял эту цитату из речи царя ромеев? Все из того же фольклора. Вся эта история целиком фольклорного происхождения, а не порождена фантазией монаха.

96. ПСРЛ. Т. 21. Ч. 1. СПб., 1908. С. 7—8.

97. Об отправлении русских воинов в помощь Византии есть особое установление в русско-византийском договоре 944 г.: «Если же пожелаем мы, цари, у вас воинов против наших противников, да напишем о том великому князю вашему, и вышлет он нам столько их, сколько пожелаем: и отсюда узнают в иных странах, какую любовь имеют между собой греки и русские» (Повесть временных лет... С. 162). В связи с этим отметим, что в сочинении арабского историка и географа ал-Мас’уди «Книга предупреждения и пересмотра», написанном им в год смерти (956 г.), содержится любопытное описание одной из переправ через Константинопольский пролив, под которым имелся в виду не только Босфор, но и Мраморное море с Дарданеллами: «Шестая переправа (через Константинопольский пролив) известна под названием Абуду (Абидос). Это устье пролива, впадающего в море Миср иаш-Шам (Средиземное море). Начало пролива из моря Майутис (Азовское море), называемого морем ал-Хазар, и ширина пролива в начале около десяти миль. Там (т. е. в начале пролива) имеется город, принадлежащий ар-Рум (Византии), который называется Мисийа и преграждает пути приходящим в это море кораблям ал-Кудкана и иным племенам ар-Рус (русов). Ар-Рум (византийцы) называют их Арусийа в смысле "красные". И вошли многие из них в настоящее время в общность ар-Рум (Византийская держава) подобно тому, как вошли ар-Армен (армяне) и ал-Бургар (болгары), которые (представляют собой) один из видов ас-Сакалиба (славян), и ал-Баджанян (печенеги) из тюрок. И они (византийцы) поместили их (русов, армян, болгар и печенегов) гарнизонами во многих из своих крепостей, примыкающих к границе аш-Шамийа (Сирийской), обратили их против Бурджан (бургундцев) и других народов, враждебных им и окружающих их владения» (Бейлис В.М. Ал-Мас’уди о русско-византийских отношениях в 50-х годах X в. // Международные связи России до XVII в. М., 1961. С. 23). Приведенный отрывок — пример реализации договоренности 944 г. Речь в отрывке идет о 954—955 гг.: русские воины, вероятно, объединенные в отряды, размещались в крепостях на сирийской границе и воевали с врагами Византии. Летописный рассказ о послах византийского императора, отосланных Ольгой из Киева ни с чем, свидетельствует об охлаждении в русско-византийских отношениях, произошедшем после визита княгини в Константинополь, и, возможно, о прекращении практики отправления в Империю ромеев русской военной помощи. Улучшение отношений (и возобновление участия русских войск в войнах византийцев) произошло лишь после смерти Константина Багрянородного (Там же. С. 29).

98. Беляев И.Д. Русь в первые сто лет... С. 128—129; Буслаев Ф. Русский богатырский эпос // Русский вестник. 1862. Октябрь. С. 554—555; Сухомлинов М.И. О преданиях в древней русской летописи // Сухомлинов М.И. Исследования подревней русской литературе. СПб., 1908. С. 262—263.

99. Соколова В.К. Фольклор как историко-этнографический источник // СЭ. 1960. № 4. С. 15. Ф.И. Буслаев за 100 лет до В.К. Соколовой писал о двух поколениях богатырей в эпосе: «вымершее старое поколение оставило по себе только вдов, которым предоставлено было руководить своими детьми — богатырями нового поколения» (Буслаев Ф. Русский богатырский эпос... С. 554).

100. Юшков С.В. Очерки... С. 41.

101. Учитывая близость летописной датировки и датировки Константина Багрянородного, большинство исследователей относили поездку именно к 957 г. Несколько десятилетий тому назад крупнейший отечественный византинист Г.Г. Литаврин пришел к выводу, что Константин принимал Ольгу в 946 г. В этом году дни недели и числа месяцев также совпадают указанным образом. Исследователь выдвинул ряд аргументов в пользу своего построения, основываясь на описании визита, а также на сообщении византийского хрониста XI века Иоанна Скилицы о поездке Ольги в Константинополь после смерти ее мужа (Литаврин Г.Г. О датировке посольства княгини Ольги в Константинополь // ИСССР. 1981. № 5; он же. Древняя Русь, Болгария и Византия в IX—X вв. // История, культура, этнография и фольклор славянских народов. IX международный съезд славистов. Киев, сентябрь 1983 г. М., 1983; он же. К вопросу об обстоятельствах, месте и времени крещения княгини Ольги // ДГ. 1985 г. М., 1986; он же. Русско-византийские связи в середине X в. // ВИ. 1986. № 6; он же. Византия, Болгария, Древняя Русь (IX — начало XII в.). СПб., 2000. С. 154—213). Хотя построение Г.Г. Литаврина встретило поддержку среди части историков, аргументы сторонников 957 г. как времени посещения Ольгой Константинополя, в частности аргументы А.В. Назаренко, кажутся более основательными (Назаренко А.В. Когда же княгиня Ольга ездила в Константинополь? // ВВ. Т. 50. М., 1989; он же. Еще раз о дате поездки княгини Ольги в Константинополь: источниковедческие заметки // ДГ. 1992—1993 гг. М., 1995; он же. Древняя Русь на международных путях: Междисциплинарные очерки культурных, торговых, политических связей IX—XII вв. М., 2001. С. 220—286, 309—310), поскольку трудно допустить, что Константин Багрянородный, встретившись с Ольгой в 946 г. и назвав ее, согласно трактату «О церемониях византийского двора», «архонтиссой росов», спустя еще три—пять лет позволил внести в другой свой труд «Об управлении империей», который редактировался в 949—952 гг., сообщение об Игоре, «архонте Росии» (Константин Багрянородный. Об управлении империей. М., 1991. С. 45). Конечно, это обстоятельство можно было бы объяснить тем, что глава о русах была написана значительно раньше — даже до 946 г, а возможно, как уже говорилось выше, до 941 г. — ведь поход русов на Константинополь в ней также не упомянут. Однако мы не можем утверждать, что при редактировании текста в конце 940-х гг. в него не вносилось никаких поправок. Вспомним, что Святослав, сын Игоря, «архонта Росии», уже не «сидит» в «Немогарде», где он «сидел» ранее. Следовательно, встретившись с Ольгой, «архонтиссой» русов, в 946 г., Константин Багрянородный, выправляя текст об изменении места правления Святослава, подчеркнул бы и то, что он сын Ольги. Но при редактировании трактата у него не было свежей информации. Значит, и встреча состоялась после 952 г., то есть — в 957 г. Ну а что касается сообщения Скилицы, то оно может служить аргументом в пользу версии Г.Г. Литаврина только в случае, если бы Игорь умер не позднее 945 г., что, как уже было показано ранее, вызывает сомнения. Да и из самого сообщения Скилицы вовсе не следует, что Ольга отправилась в Царьград сразу после смерти мужа. Если князь погиб в 40-х гг. X в., то путешествие Ольги даже спустя десять лет после смерти Игоря не противоречит сообщению византийского хрониста. Разбор версий о датировке встречи Ольги с Константином VII, а также дополнительную аргументацию в пользу 957 г. см. в новейшей работе об Ольге: Карпов А.Ю. Указ. соч. С. 155—158, 312—314.

102. См. издание интересующего нас отрывка из книги Константина Багрянородного «О церемониях византийского двора»: Литаврин Г.Г. Византия, Болгария, Древняя Русь... С. 360—364.

103. Лиутпранд Кремонский. Антаподосис; Книга об Отгоне; Отчет о посольстве в Константинополь. М., 2006. С. 106—108.

104. Помещения дворца описаны мной по изданиям: Продолжатель Феофана. Жизнеописание византийских царей / Изд. подг. Я.Н. Любарский. СПб., 1992; Беляев Д.Ф. Byzantina. Очерки, материалы и заметки по истории византийских древностей. Кн. 1. Обзор главных частей Большого Дворца Византийских царей. СПб., 1891.

105. Лиутпранд Кремонский. Указ. соч. С. 109.

106. Дмитриев Ю.А. Цирк в России. От истоков до 1917 года. М., 1977. С. 343.

107. Литаврин Г.Г. Путешествие русской княгини Ольги в Константинополь. Проблема источников // ВВ. Т. 42. М., 1981. С. 45.

108. Высоцкий С.А. Живопись башен Софийского собора в Киеве // Новое в археологии Киева. Киев, 1981. С. 248—249.

109. Малышевский И. Происхождение русской великой княгини Ольги св. // Киевская старина. 1889. Август. С. 335. Отметим, что на исследователей XIX в. большое влияние оказало сообщение В.Н. Татищева, сделанное со ссылкой на Иоакимовскую летопись, о наличии у Святослава брата Глеба (об этом речь пойдет в восьмой главе). П.Г. Бутков, П.А. Лавровский и архиепископ Макарий решили, что этот Глеб (он же Улеб, упомянутый в договоре 944 г.) был даже не полнокровным или сводным, а двоюродным братом Святослава, следовательно, племянником Ольги, ее «анепсием». Глеб, согласно рассказу В.Н. Татищева, был убит по приказу брата-язычника. Это казалось подтверждением предположения, что он то и ездил с Ольгой в Царьград и там принял крещение вместе с теткой. См.: Бутков П Г. Оборона летописи русской Несторовой от навета скептиков. СПб., 1840. С. 306; Лавровский П.А. Изследование о летописи Якимовской. СПб., 1855. С. 68; Макарий (арх. Харьковский). История христианства в России до равноапостольного князя Владимира. СПб., 1868. С. 269.

110. Литаврин Г.Г. Состав посольства Ольги в Константинополе и «дары» императора // Византийские очерки. М., 1982. С. 79.

111. Ранее это предположение высказали В.Т. Пашуто и А.Н. Сахаров. См.: Пашуто В.Т. Внешняя политика Древней Руси. М., 1968. С. 67; Сахаров А.Н. Дипломатия Древней Руси: IX — первая половина X в. М., 1980. С. 291.

112. Литаврин Г.Г. Византия, Болгария, Древняя Русь... С. 364.

113. Литаврин Г.Г. Состав посольства Ольги... С. 92.

114. Литаврин Г.Г. Состав посольства Ольги... С. 92. Отметим, что еще в начале XX в. Д.В. Анналов предположил, что выданные Ольге и другим участникам посольства оба раза суммы — не дары, а посольское месячное жалованье (Айналов Д. Очерки и заметки по истории древнерусского искусства // ИОРЯС. 1908 г. Т. 13. Кн. 2. СПб., 1908. С. 297—307). В таком случае его уменьшение логично — срок пребывания русов в Константинополе на момент 18 октября, вероятно, подходил к концу. См. критику построения Д. Айналова: Оболенский Д. К вопросу о путешествии русской княгини Ольги в Константинополь в 957 г. // Проблемы изучения культурного наследия. М., 1985. С. 43—44.

115. См., напр.: Грушевский М. Очерк истории... С. 56; Греков Б.Д. Борьба Руси за создание своего государства. М.; Л., 1945. С. 43; Литаврин Г.Г. Состав посольства Ольги... С. 82; Королев А.С. История междукняжеских отношений... С. 153—155.

116. В юго-западной лестничной башне Софийского собора в Киеве сохранилось изображение ложи константинопольского ипподрома, в которой находится император с придворными. Существует вполне обоснованная С.А. Высоцким гипотеза, что на этой фреске изображено посещение Константином Багрянородным и Ольгой ипподрома (Высоцкий С.А. Живопись башен... С. 262; Высоцкий С.А. О дате поездки посольства Ольги в Константинополь // Древние славяне и Киевская Русь. Сборник научных трудов. Киев, 1989. С. 159—160). Впрочем, в литературе встречаются и другие гипотезы. Так, по мнению В.С. Воинова, на стенах башен сохранились изображения «императора Константина IX Мономаха и императрицы с придворными, как бы участвующими в свадебных торжествах, происходивших в Киеве». Брак заключался между сыном Ярослава Мудрого и византийской принцессой, он закреплял мир между Русью и Византией после военного конфликта в 1043 г. (Воинов В.С. Об одной монументальной росписи XI в. // Проблемы истории и культуры Северо-Запада РСФСР. Л., 1977. С. 73—74).

117. В научной литературе высказывалось предположение, что священник Григорий мог быть чиновником византийского двора, назначенным состоять при русском посольстве дипломатом, посланным на Русь заранее и сопровождавшим Ольгу позднее во время визита в столицу империи (Айналов Д. Очерки и заметки... С. 299; Оболенский Д. К вопросу о путешествии... С. 39).

118. Оболенский М.А. Указ. соч. С. 87—88; Леонид (архим.). Откуда родом была св. великая княгиня русская Ольга?.. С. 215—224; он же. Древняя рукопись // Русский вестник. 1889. Апрель. С. 17—18; Иловайский Д.И. Указ. соч. С. 3—7.0 мнимом болгарском происхождении Ольги см. прим. 76 к этой главе.

119. Тихомиров М.Н. Исторические связи русского народа с южными славянами с древнейших времен до половины XVII в. // Славянский сборник. М., 1947. С. 142—143.

120. Сахаров А.Н. Указ. соч. С. 100—104. См. также: Толочко П.П. Древняя Русь. Очерки социально-политической истории. Киев, 1987. С. 26.

121. Приселков М.Д. Киевское государство второй половины X в. по византийским источникам // Ученые записки ЛГУ. Серия исторических наук. № 73. Вып. 8. Л., 1941. С. 223—224, 225; Пашуто В.Т. Указ. соч. С. 89.

122. С.Н. Азбелев утверждает, что «в первой половине X в. борьба Руси против Византии, преследовавшая в основном те же цели, что и борьба Болгарии, не сопровождалась какими-либо столкновениями между обоими братскими славянскими народами. Это обстоятельство явилось естественной предпосылкой для их последующего военного союза в период балканских войн Святослава» (см.: Азбелев С.Н. Об истолковании двух известий Повести временных лет (к болгаро-русским отношениям в X в.) // Изследования в чест на Марин С. Дринов. София, 1960. С. 240). Указанный автор обосновывает это положение тем, что походы Олега и Игоря на греков были произведены на ладьях, и потому русы не разоряли земли болгар.

123. Николаев В.Д. К истории болгаро-русских отношений в начале 40-х годов X века // Советское славяноведение. 1982. № 6. С. 51. Впрочем, определение В.Д. Николаевым времени гибели Калфы принято далеко не всеми исследователями. Это поселение было открыто археологами в 1959 г. на Среднем Днестре. Оно было основано в VIII в. тиверцами, а в IX в. под влиянием культуры Болгарского царства поселение приобрело болгарский облик. Высказывалось предположение, что Калфа прекратила существование в 60-х гг. X в. Поселение было сожжено и более не возобновилось. «Вероятно, пожар следует связывать с событиями конца 60-х гг. X столетия, когда Святослав вел военные действия на Нижнем Дунае. Видимо, городище Калфа и есть один из 80 городов, взятых Святославом». См.: Чеботаренко Г.Ф. Материальная культура Первого Болгарского царства в Прутско-Днестровском междуречье (по материалам раскопок поселения Калфа). Автореф. дисс. ... к. и. н. М., 1968. С. 23.

124. Древнерусская литература: Восприятие Запада в XI—XIV вв. М., 1996. С. 103—107.

125. Это замечание сделано Ж.П. Ариньоном. См.: Иванов С.А. Проблемы ранней истории Руси и ее христианизации // Русь между Востоком и Западом: культура и общество, X—XVIII вв. (Зарубежные и советские исследования). М., 1992. Ч. 3. С. 139.

126. Никольский Н.К. Повесть временных лет как источник для истории начального периода русской письменности и культуры: К вопросу о древнейшем русском летописании. Вып. 1 // Сборник по русскому языку и словесности. Т. 2. Вып. 1.Л., 1930. С. 1—106; Карташев А.В. Очерки по истории русской церкви. Т. 1. М., 1993. С. 75—95; Vlasto A.P. The Entry of the Slavs into Christendom: An introduction to the medieval history of the Slavs. Cambridge, 1970. P. 250; Кузьмин А.Г. Падение Перуна. Становление христианства на Руси. М., 1988. С. 65—66, 116—119, 153—154; Королев А.С. История междукняжеских отношений... С. 165—174; Королев А.С. Загадки первых русских князей. М., 2002. С. 167—182.

127. См. по этой проблеме: Оболенский М.А. Указ. соч. С. 38, 49—50, 74—75; Малышевский И. Происхождение русской великой кн. Ольги св. // Киевская старина. 1889. Июль. С. 5 ; Лонгинов А.В. Мирные договоры русских с греками, заключенные в X в. Одесса, 1904. С. 72; Знойко Н. О походах Святослава на Восток // ЖМНП. 1908. Декабрь. С. 293; Пархоменко В. Начало христианства на Руси: Очерк из истории IX—X вв. Полтава, 1913. С. 131; он же. Древнерусская княгиня... С. 14—15; Мавродин В.В. Древняя Русь. Л., 1946. С. 189—190; он же. Начало мореходства на Руси. Л., 1949. С. 64—66; Сахаров А.Н. Указ. соч. С. 285—292; Литаврин Г.Г. Древняя Русь, Болгария и Византия в IX—X вв. ... С. 69—71, 76, прим. 46; Оболенский Д. Указ. соч. С. 40—44; Котляр Н.Ф. Указ. соч. С. 105—108; Высоцкий С.А. О дате поездки... С. 158; Королев А.С. История междукняжеских отношений... С. 172—173.

128. Литаврин Г.Г. Состав посольства Ольги... С. 85—86.

129. Как тут не вспомнить рассказ Лиутпранда о том, как во время визита в Константинополь летом 968 г. он подвергся притеснениям от ромеев, недовольных появлением в их столице посла враждебного им Оттона I Великого, к тому же приехавшего сватать византийскую принцессу за сына своего государя: «Нас заперли в доме, довольно большом и открытом, который не защищал ни от холода, ни от жары. Вооруженные воины были поставлены на страже и запрещали моим людям выходить оттуда, а всем остальным туда входить. Этот дом, только и доступный для нас, заключенных, был настолько удален от дворца, что мы, добираясь туда не верхом, но пешком, едва дышали от усталости. В довершение наших бед греческое вино оказалось невозможно пить из-за примешанной к нему сосновой смолы и гипса. В доме не было воды, и только за деньги мы могли купить воду, чтобы утолить жажду. К этой немалой беде добавилась еще одна, а именно наш сицилийский страж, который ежедневно доставлял нам припасы; если захочешь найти ему подобного, то найдешь не на земле, а разве что в преисподней; ибо он обрушивал на нас, как разлившийся поток, любое зло, любое надувательство, любой шантаж, любое мучение, любое несчастье, какое только мог придумать. В течение 120 дней не было ни одного, который бы не доставил нам стонов и стенаний» (Лиутпранд Кремонский. Указ. соч. С. 126).

130. Б.Д. Греков считал, что участие в подписании договора 944 г. женщин «особенно характерно», так как говорит нам об устойчивости «крупных фамильных, переходящих от отцов к женам и детям, владений, об организованности этих дворов, прежде всего, в смысле людского комплекса, собранного под властью своего хозяина, о большой политической их силе» (Греков Б.Д. Киевская Русь. М., 1949. С. 127).

131. Памятники литературы Древней Руси. Начало русской литературы. XI — начало XII века. М., 1978. С. 309, 311.

132. Рыдзевская Е.А. «Россика» в исландских сагах... С. 62—63.

133. Халанский М. К истории поэтических сказаний об Олеге Вещем // ЖМНП. 1903. Ноябрь. С. 4—5.

134. Хрущов И.П. Указ. соч. С. 116.

135. Гиляров Ф. Указ. соч. С. 283, 290.

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница