94-95 А.С. Королев. «Святослав» :: Глава пятая, в которой император ромеев Никифор Фока пытается справиться с народным недовольством, русский князь Святослав отправляется в поход на дунайских болгар, в результате чего в скверном положении оказывается болгарский царь Петр

Поиск



Счетчики






Яндекс.Метрика





Глава пятая

в которой император ромеев Никифор Фока пытается справиться с народным недовольством, русский князь Святослав отправляется в поход на дунайских болгар, в результате чего в скверном положении оказывается болгарский царь Петр

«Если и имеется какое-либо из благ, приносящих пользу в жизни, то во всяком случае не меньше, а больше всего оказывает нам услуги, является необходимой и полезной история. Она вскрывает разнообразные и многоразличные деяния, которые возникают и естественным порядком, под влиянием времени и обстоятельств, и в особенности по произвольному решению лиц, занимающихся государственными делами, и учит людей одно одобрять и ставить себе в качестве образца, другого же гнушаться и избегать, чтобы не осталось в неизвестности и проводилось в жизнь все полезное и ценное и чтобы никто не делал попыток ввергнуть себя в ужасные и вредные начинания. Таким образом, история словно воскрешает или вдыхает новую жизнь в умершее, не позволяя ему погрузиться и исчезнуть в пучине забвения, и признана важнейшей среди всех полезных людям вещей» — так начал свою «Историю» придворный дьякон Лев, имевший репутацию человека образованного, «книжного»1. Ему было около сорока лет, и за свою жизнь он стал свидетелем правления пяти императоров Византии: Константина VII Багрянородного, Романа II, Никифора Фоки, Иоанна Цимисхия, Василия II. Лев Диакон повидал много необычайных и чудесных событий. Вспоминалось, как «на небе являлись устрашающие видения, случались ужасные землетрясения, разражались бури, проливались неистовые ливни, бушевали войны и по всей вселенной бродили вооруженные полчища, города и страны сходили со своих мест, так что многим казалось, будто наступает перемена жизни и к порогу приближается ожидаемое второе пришествие Бога-спасителя». Но среди этих «полных ужаса и достойных удивления» событий, умолчать, не поведать о которых в назидание потомкам было невозможно, особое место заняла русско-болгаро-византийская война конца 960-х годов. Ее описанию Лев Диакон посвятил шесть из десяти книг своей «Истории».

В 967 году, когда только завязывался очередной конфликт на Балканах, Льву было около шестнадцати лет (он вспоминал, что у него уже пробивалась бородка). Выходец из зажиточной провинциальной семьи, он был отправлен родителями из своего Калоэ, что на реке Каистр, во Фракисийской феме («прекрасное местечко в Азии»), в Константинополь учиться. Императором ромеев был тогда Никифор Фока, потомственный воин, неоднократно побеждавший арабов, завоеватель Крита. За несколько лет до того, как Лев прибыл в столицу империи, скончался погрязший в разврате и роскоши 25-летний василевс Роман II, оставивший двух маленьких сыновей — Василия и Константина. Про вдову Романа, красавицу Феофано, ловкую дочь трактирщика, очаровавшую падкого на всевозможные удовольствия сына императора-интеллектуала Константина Багрянородного, ходили нехорошие слухи. Всякое рассказывали про образ жизни, который императрица вела в юности. Говорили и то, что по ее совету Роман отравил отца, а затем, продержавшись у власти три с небольшим года, сам был отравлен женой, после чего «причалил к пристани смерти». Впрочем, злопыхатели могли излишне демонизировать красавицу. Из того, что она не любила свекра и свекровь, вовсе не следует, что ей был несимпатичен ее муж. Роман был молодым, красивым мужчиной, весельчаком и затейником. Если Феофано и была порочна, то молодой император явно превосходил ее испорченностью натуры. За шесть с половиной лет брака у супругов родилось пятеро детей (кроме двух вышеназванных царевичей еще и три дочери), причем за два дня до смерти мужа Феофано родила последнего ребенка — дочь Анну. Травить мужа ей было незачем. Может быть, стоит поверить в версию о том, что молодой василевс — страстный наездник — умер от внутренних повреждений, полученных во время бешеной скачки на охоте?2 После его смерти Феофано хотела править сама, но не вышло. Никифор Фока поднял мятеж в войсках и, облачившись в царственное одеяние самодержца и воссев на горячего белого коня, украшенного царской сбруей и пурпурными коврами (царский цвет), въехал в Константинополь. Восторженно приветствуемый народом и вельможами, сопровождаемый патриархом, увенчавшим его главу царственной диадемой, Никифор вошел во дворец и занял царский трон. Немолодой вдовец, суровый солдат, он не смог устоять перед прелестями Феофано (она была моложе его более чем на 30 лет) и вступил с императрицей в брак. По Константинополю пошли разговоры о том, что их супружество нельзя считать законным, так как Никифор был восприемником детей Романа и Феофано и, следовательно, находился в духовном родстве с императрицей. Впрочем, злые языки замолчали, как только новый император выступил походом на Восток и начал крушить арабов. Сначала пали крепости Адана, Анаварза и еще свыше двадцати подобных им укреплений, затем Никифор взял Мопсуэстию и, наконец, Таре, казавшийся неприступным. В конце 966 года император вернулся в столицу и был вновь восторженно принят народом.

Льву, будущему придворному дьякону и хронисту, довелось увидеть императора спустя несколько месяцев, весной 967 года, уже после этого триумфа. Василеве в сопровождении свиты шагом проезжал на коне по городу. Юный провинциал жадно всматривался в лицо владыки мира. Никифору Фоке было далеко за 50 лет. Запомнились смуглый цвет лица, черные грустные глаза, прятавшиеся под мохнатыми бровями, слегка крючковатый нос, черная, аккуратно подстриженная борода с проседью. Император имел брюшко, вообще плотную комплекцию, очень широкие грудь и плечи, выдававшие в нем человека недюжинной силы. Невеселым был его путь. Восторги жителей столицы остались в прошлом. Виной тому явился начавшийся голод. Брат императора Лев Фока, пользуясь случаем, начал искусственно повышать цены на хлеб и пускать его в продажу со своих складов. Хлеб вздорожал в несколько раз. В народе стали обвинять братьев в том, что они обращают бедствие народа в свою пользу. Недовольна была и церковь: Никифор принял закон, направленный против сосредоточения большой земельной собственности у монастырей и богоугодных заведений. Духовенство потеряло многие льготы. В ответ императора обвиняли чуть ли не в возобновлении иконоборчества. Непрекращающиеся войны побуждали Никифора повышать налоги. На улицах шептались, что василевс безжалостно разоряет своих подданных. Императора обвиняли и в более страшном — в желании оскопить маленьких сыновей Романа II, которые были его соправителями, чтобы лишить их возможности иметь наследников и тем самым закрепить императорскую власть за своей семьей. Всех вдруг стало раздражать хозяйничанье солдатни Никифора на улицах столицы. Показательный эпизод произошел во время устроенных императором конских ристаний. До начала состязаний Никифор приказал бывшим при нем воинам сойти на арену, разбиться на противостоящие отряды, обнажить мечи и шутя наступать друг на друга, демонстрируя таким образом свое воинское искусство. Но зрители решили, что началась настоящая резня между разбушевавшимися солдатами василевса, и в панике ринулись из театра, давя друг друга. В городе потом долго еще подсчитывали число покалеченных и затоптанных до смерти в возникшей давке. Те же, кто разобрался в произошедшем на ипподроме, все равно не одобряли поступок императора, считая, что Никифор решил напугать недовольных горожан демонстрацией военной силы.

Беспорядки в столице происходили постоянно. В день, когда Лев Диакон смог лицезреть василевса, родственники и друзья погибших на ипподроме устроили драку с наемниками-армянами, составлявшими столичный гарнизон. Произошло настоящее побоище, в ходе которого армяне ранили многих горожан. На глазах у юноши в адрес проезжавшего мимо императора из толпы посыпались жестокие оскорбления. Никифор, окруженный поносившим его народом, сохранял удивительное самообладание. Впрочем, когда одна из женщин забралась на крышу дома вместе со своей дочерью и обе принялись бросать в императора камни, его спокойствию пришел конец. А затем толпа бросилась на василевса. Никифор едва вырвался из рук разъяренных горожан. К ночи беспорядки прекратились. Баб, едва не убивших императора камнями, уже на следующий день сожгли на окраине столицы. Устроить, как это было принято, казнь преступниц, покушавшихся на василевса, в центре города, поместив их в особую металлическую полую статую, имевшую форму быка, Никифор не решился. Он старался успокоить себя, списав все на опьянение городских низов по поводу праздника Вознесения Господня. Однако дворец василевса был на всякий случай обнесен неприступной стеной.

А вскоре по столице поползли слухи о готовящейся войне с болгарами. Оказывается, еще во время празднеств по поводу взятия Тарса, зимой 966/67 года, к Никифору явились болгарские послы и от имени своего царя Петра потребовали обычную дань, которую византийцы платили им уже 40 лет. Речь послов неожиданно рассердила всегда невозмутимого императора. Более того, он, говорят, впал в ярость и воскликнул необычным для него громким голосом: «Горе ромеям, если они, силой оружия обратившие в бегство всех неприятелей, должны, как рабы, платить подати грязному и во всех отношениях низкому скифскому племени!» Он еще что-то кричал, обращаясь к окружающим вельможам и своему отцу — старому полководцу Варде Фоке, а затем отказался выплачивать что-либо этому «нищему грязному племени». Мало того, император приказал отхлестать послов по щекам, вышвырнуть их из дворца, прибавив к уже сказанному: «Идите к своему вождю, покрытому шкурами и грызущему сырую кожу, и передайте ему: великий и могучий государь ромеев в скором времени придет в твою страну и сполна отдаст тебе дань, чтобы ты, трижды раб от рождения, научился именовать повелителей ромеев своими господами, а не требовал с них податей, как с невольников»3.

В июне 967 года жители Константинополя узнали, что император выступил в поход на болгар. Вскоре, правда, он вновь появился в столице, а конфликт с болгарами сам собой прекратился. Четверть века спустя, составляя «Историю», свидетель всей этой военной горячки Лев Диакон записал, что Никифор Фока, собрав боеспособное войско, выступил в поход против болгар и с первого же приступа овладел всеми пограничными с Византией укреплениями. Но, осмотрев лежащую перед ним страну, Никифор обнаружил, что она гориста и покрыта лесами, в ней много рек и болот. Решив, что вести туда неподготовленное войско не стоит, император отправился восвояси. Позднее стало известно, что Фока возвел в достоинство патриция некоего Калокира и отправил его к русам, снабдив золотом в количестве около 15 кентинариев, с приказанием, как пишет Лев Диакон, «распределить между ними» золото и привести их в Болгарию, с тем «чтобы они захватили эту страну»4. Сам же император деятельно начал готовиться к новому походу на арабов.

Калокир прибыл к Святославу, завязал с ним дружбу, успешно «совратил его дарами и очаровал льстивыми речами», а затем уговорил выступить против болгар. Святослав, сообщает византийский хронист, был «не в силах сдержать своих устремлений», он мечтал овладеть страной болгар и, будучи «мужем горячим и дерзким, да к тому же отважным и деятельным», поднял на войну «все молодое поколение», собрав войско, состоявшее, «кроме обоза, из шестидесяти тысяч цветущих здоровьем мужей»5. В августе 968 года русы двинулись на болгар. Время для похода было выбрано не случайно: урожай в Болгарии собрали, и Святослав был уверен, что его огромное войско будет обеспечено продовольствием6. Болгары узнали о приближении врага, когда Святослав был уже на Дунае, готовясь к высадке на берег. Они собрали войско из тридцати тысяч человек, но русы, выбравшись на сушу, сомкнули щиты и, обнажив мечи, бросились на врага. Не выдержав первого же натиска, болгары обратились в бегство. Русы осадили их крепость Доростол. Так начался поход Святослава на Балканы.

В рассказе Льва Диакона много неясного и даже странного. Прежде всего, странным представляется поведение Никифора Фоки. Император, который вообще был человеком мрачным, расчетливым и потому уравновешенным, вдруг срывается на болгарских послов, явившихся к нему с вполне законными требованиями (чем удивляет, кстати, самого Льва Диакона), унижает их. Затем в затянувшемся припадке бешенства готовит армию к походу, начинает войну с болгарами, штурмует города, но, испугавшись дальнейших трудностей, отступает, решив натравить на болгар русов.

Следует учитывать, что в отношениях с болгарами Византия обычно проявляла исключительную осторожность. Болгария была не той страной, на переговорах с которой давали волю чувствам. Когда-то Византия и Болгария являлись непримиримыми врагами. При царе Симеоне Великом болгарские войска не один раз стояли под стенами Константинополя и болгары ставили свои условия византийскому правительству. Симеон значительно расширил границы Болгарии, но ему было мало увеличить свои владения. Этот правитель получил воспитание при византийском дворе, проникся обычаями ромеев, и именно это значительно усложнило жизнь Византии, после того как восторженный ученик стал царем болгар и начал мечтать об императорской короне. Во время осады столицы Византии в августе 913 года Симеон почти добился признания за собой титула василевса болгар, уравнивавшего его с византийским императором. Патриарх Николай Мистик отправился в лагерь к Симеону, чтобы возложить на голову болгарского вождя царский венец. Правда, хитрый грек обманул болгарина, вместо венца водрузив на его голову свою накидку и сделав, таким образом, акт коронации недействительным. Болгары тогда отступили, но мира не было до самой смерти болгарского царя. Последний раз Симеон осаждал Константинополь в 924 году. Не получив признания от византийцев, он сам провозгласил себя василевсом болгар и ромеев. Амбициозный болгарский царь мечтал объединить под своей властью оба государства. Но Болгария была разорена непосильным для нее соревнованием с Византией, бесконечными войнами. В конце концов, начались неудачи: в 926 году войско Симеона было разбито хорватами. А в мае 927 года сильно переживавший свое поражение шестидесятилетний царь умер.

Симеон был женат два раза; от первой жены у него остался сын Михаил, от второй трое — Петр, Иоанн и Вениамин. Старший сын не пользовался расположением родителя и был пострижен в монахи. Иоанн и Вениамин также не были близки отцу. Воспитанный в Константинополе, Симеон во всем старался подражать византийскому двору. А младшие сыновья царя твердо придерживались болгарских обычаев и даже носили только болгарское платье. Вениамина, или как его называли чаще, Бояна, вообще считали колдуном и оборотнем. Рассказывали, что однажды он превратился в волка или какого-то похожего на него зверя. Преемником Симеона стал близкий отцу по духу Петр, которому к тому времени было около двадцати лет. Советником и опекуном молодого царя стал его дядя по матери Георгий Сурсувул.

Исходя из того, что при Петре Болгария прекратила давление на Византию, а правление этого царя закончилось крушением державы болгар, в литературе весьма распространен взгляд на сына Симеона Великого как на неудачника, погубившего дело жизни отца. Его считают человеком мягким и робким, по-монашески благочестивым, стремившимся держаться подальше от мирской суеты7. Эта характеристика не вполне верна. Петр причислен в Болгарии к лику святых, посему и биография этого правителя, составленная в духе жития, приписывала ему те черты, которыми наделялись герои подобного рода литературы8. Петр попытался было поначалу продолжать политику отца, но вскоре убедился в невозможности этого. Ему досталось плохое наследство — разоренная страна9. Уже в последние годы правления Симеона из Болгарии десятками тысяч начало разбегаться население, а после смерти страшного царя окрестные народы (хорваты, венгры и др.) стали нападать на болгарские земли. Из-за нашествия саранчи Болгария была поражена сильным голодом. В октябре 927 года правительство Петра заключило мирный договор с Византией, по которому Империя ромеев признала за болгарским правителем царский титул, Византия обязалась выплачивать болгарам ежегодную дань, была признана независимость болгарской церкви, возглавляемой патриархом. В Константинополе состоялось венчание Петра и Марии, внучки императора Романа I Лакапина, дочери его сына и соправителя императора Христофора. Мария сменила имя (теперь она была названа Ириной, — что значит «мир», — потому, что именно благодаря ей между болгарами и греками был заключен прочный мир) и отправилась с мужем в Болгарию, увозя в качестве приданого всевозможное богатство и бесценную утварь. Сам факт этого брака показывает, сколь необходим был ромеям мир с болгарами, ведь брак с соседними государями считался недостойным для византийской принцессы. В дальнейшем в течение нескольких десятилетий византийские императоры оправдывались тем, что отец невесты — Христофор — не был багрянородным (родившимся в императорской семье) императором, а его отец Роман I узурпировал власть, пользуясь малолетством законного императора Константина VII Багрянородного. И вообще Роман I Лакапин — человек неграмотный, невоспитанный, даже не вполне православный ромей (он по происхождению армянин) — самовластно совершал поступки, понимание последствий которых в силу косности было ему недоступно. Хотя, конечно, благодаря этому миру и браку много плененных болгарами византийцев получили свободу. Однако Мария-Ирина вовсе не была отторгнута от семьи и родины. В течение последующих почти двадцати лет, пока Роман I правил Византией, она часто приезжала из Болгарии навестить отца и деда, сначала одна, а потом со своими тремя детьми. После свержения Романа I отношения охладели. Константин VII Багрянородный стеснялся родства византийских василевсов с болгарскими царями, но забыть, что сам он женат на дочери Романа I Елене, а Мария-Ирина является двоюродной сестрой его сына, будущего императора Романа II, вряд ли мог.

В условиях непрекращающихся войн с арабами Византии был нужен мир с Болгарией. Да и договор 927 года только на первый взгляд может показаться удачей для Болгарии. Конечно, византийская сторона соглашалась выполнить все, чего добивался Симеон в ходе своих войн. Однако болгарам пришлось возвратить часть территорий, захваченных отцом Петра, а в договоре имелось косвенное указание на то, что царь Болгарии все же ниже по своему статусу императора Византии. Как показали последующие события, этот договор оказался стратегическим поражением Болгарии10. Далеко не все в Болгарии приветствовали установление дружественных отношений с Византией. Недовольны были прежде всего бояре, относившиеся к поколению, жившему при Симеоне и воспитанному в духе военных походов на Византию. Нужно учитывать и то, что болгарская знать была очень сильна на местах, этнически неоднородна, а потому угодить всем не представлялось возможным. Духовенство в целом было довольно миром, однако произошедшее в связи с независимостью от Византии изменение его статуса привело к порче нравов священников и в результате к распространению ереси богомилов, отвергавших поклонение кресту, не признававших таинства священными действиями, сообщающими благодать. Богомилы отрицали храмы и церковную иерархию. Мало того, еретики учили не повиноваться властям, хулили царя и бояр, не признавали власть господ11. Простой народ был недоволен усилением поборов (в ходе войн Симеона казна была разорена). Недовольство служило базой для тех многочисленных мятежей и волнений, которые начали вспыхивать в Болгарии еще в правление Симеона. Первый заговор против Петра раскрыли уже в 929 году. Заговорщики хотели низложить царя и возвести на престол его младшего брата Иоанна. В наказание Иоанна подвергли экзекуции и заключили в тюрьму, а позднее постригли в монахи. Когда об этом узнал император Роман I Лакапин, он приказал выкрасть Иоанна и привезти в Константинополь. Здесь Иоанн скинул монашеское платье, женился (при этом на устроенной пышной свадьбе одним из дружек был император Христофор, тесть болгарского царя), получил от византийских властей дом и много всякого имущества. В 930 году мятеж поднял другой брат Петра — сбежавший из монастыря Михаил. Он захватил одну из крепостей, со всей Болгарии к нему начали стекаться сторонники. Мятежники предполагали создать особое княжество в западных областях царства. Это движение прекратилось только из-за неожиданной смерти Михаила. Его сторонники вторглись в ромейские земли, опустошили несколько областей, да так и остались в пределах Византийской империи. Власти империи дали местным жителям компенсацию за захваченные болгарами-переселенцами земли. В 931 году от Болгарии отделились сербы, помощь которым оказала опять-таки Византия. К внутренним проблемам прибавились внешние. С 30-х годов X века не прекращалось давление венгров, совершавших постоянные набеги на болгарские земли. Особенно разорительны были нападения, совершенные в 943, 948—950 и 961—962 годах.

В течение сорока лет, прошедших со смерти Симеона, Византия, даже поддерживая и укрывая мятежников и отнюдь не испытывая к болгарам теплых чувств, свято соблюдала мирный договор 927 года. Между странами не было ни одного вооруженного конфликта. И вдруг такой срыв у всегда спокойного василевса ромеев! Можно предположить, конечно, что в Константинополе решили, что Болгария, как говорится, «созрела», и оскорбление болгар было только поводом к давно готовившейся войне. Но тогда тем более непонятно, почему осторожный и опытный полководец Никифор Фока подумал о трудностях похода в Болгарию, об опасности войны в горах только в самый разгар кампании. Да и собственно, чего ему было бояться, ведь Никифор всю жизнь воевал в горах Анатолии против арабов, этим же занимались и его предки. Фокой была даже написана книга о военном искусстве, посвященная боевым действиям в горах. Наконец, почему бездействовали оскорбленные болгары, как будто пассивно ожидавшие, пока император отправит Калокира к Святославу, тот соберет войска и высадится на болгарском берегу? Почему они не предпринимали никаких ответных действий в отношении Византии?12

Приведу один интересный факт. С 4 июня по 2 октября 968 года, спустя год после оскорбления Никифором болгарских послов, в Константинополе находился посол непризнанного Византией «римского» императора Оттона I, уже упоминавшийся выше кремонский епископ Лиутпранд. Миссия у Лиутпранда была сложная, вернее сказать невыполнимая: ему предстояло добиться согласия Никифора Фоки на брак Оттона II, также коронованного императором сына и соправителя Отгона I, с одной из дочерей Романа II. Успеха хлопоты епископа не имели, и в 969 году, вернувшись из окончившегося провалом посольства, он дал подробный отчет о нем обоим императорам Оттонам — отцу и сыну. Среди массы любопытной информации содержится и сообщение о том, как 29 июня 968 года посол Оттона I был приглашен к столу византийского императора. Каково же было возмущение Лиутпранда, когда он обнаружил, что болгарского посла, мерзкого дикаря и вчерашнего язычника, обритого наголо по венгерскому обычаю и опоясанного бронзовой цепью, прибывшего в Константинополь накануне, посадили на более почетное место за столом, чем его, епископа Кремоны. Посчитав это бесчестьем для своих государей, оскорбленный Лиутпранд покинул стол. Его догнали брат императора Лев Фока и протасикрит (начальник императорской канцелярии) Симеон. Бранясь, они попытались объяснить епископу, что иначе поступить византийский двор и не может: «Когда Петр, василевс Болгарии, женился на дочери Христофора, было подписано symphona, то есть соглашение, клятвенно подтвержденное, о том, что болгарские апостолы, то есть послы, должны пользоваться у нас предпочтением, почетом и уважением перед послами всех прочих народов. Хоть этот болгарский посол, как ты справедливо заметил, острижен, немыт и опоясан бронзовой цепью, он все же патрикий, и мы решили и постановили, что было бы неправильно предпочесть ему епископа, особенно франкского. И так как мы знаем, что ты счел это недостойным себя, то не позволим тебе сейчас, как ты собирался, вернуться в гостиницу, но заставим тебя принять пищу в отдельном помещении вместе со слугами императора»13. Обижало и то, что в этом объяснении болгарский царь Петр был назван тем титулом («василевс»), который греки упорно не желали признавать за Отгоном. В качестве утешения Лиутпранд получил от Никифора Фоки к столу жирного гуся, «восхитительно вкусного, начиненного чесноком, луком и пореем, а также пропитанного рыбным соусом, которого он сам прежде отведал». По прошествии восьми дней ненавистные послу Отгона I болгары покинули, наконец, столицу Византии.

Из отчета Лиутпранда можно сделать вывод, что никаких изменений в отношениях между болгарами и ромеями и отступлений от договора 927 года не произошло и отношения, по крайней мере внешне, были самыми теплыми. Вряд ли это было бы возможно, если бы произошел конфликт, описанный Львом Диаконом. А ведь до нападения Святослава на Болгарию оставался месяц14. С русами, кстати, империя также сохраняла хорошие отношения — Лиутпранд наблюдал 19 июля того же года отправление в Италию византийского флота, в который входили и два русских корабля.

Так что же, выходит, конфликта византийцев с болгарами и не было вовсе? Кроме Льва Диакона ни один византийский источник не сообщает об оскорблении болгарских послов и походе императора к границам Болгарии. В хрониках византийцев Иоанна Скилицы («Обозрение историй», конец XI века), а также повторявших его рассказ поздних компиляторов — Георгия Кедрина («Обозрение историй», конец XI или начало XII века) и Иоанна Зонары («Краткая история», первая половина XII века) история зарождения болгаро-византийского конфликта изложена иначе, чем в «Истории» Льва Диакона. Согласно Скилице и Кедрину, Никифор Фока вовсе не ходил в поход на болгар, а лишь ездил на переговоры с Петром, которые действительно носили сложный характер: Никифор Фока направил письмо болгарскому царю с просьбой, чтобы тот воспрепятствовал венграм переправляться через Дунай и опустошать владения ромеев. Но Петр не исполнил просьбы императора и отказал ему, предоставив разные на то объяснения. Тогда-то Никифор и пожаловал Калокира, сына херсонского протевона (так называлось местное выборное должностное лицо — глава местного самоуправления), званием патрикия и послал к Святославу. Зонара повторяет изложение Скилицы и Кедрина, поясняя, что Петр отказался исполнить просьбу Никифора Фоки, так как «был недоволен императором за то, что тот не подал ему помощи при подобном случае за несколько лет перед этим. Он отвечал Никифору, что, не получив от него войско против этих самых угров (венгров. — А.К.), принужден был заключить с ними мир и теперь не может без причины нарушить его»15. В данном случае более позднее, сравнительно с трудом Льва Диакона, составление указанных хроник вовсе не свидетельствует о том, что им следует меньше доверять. В основе повествования хронистов XI—XII веков лежал источник X века, не дошедший до нас.

Перечисляя сообщения источников о русско-болгаро-византийских отношениях второй половины 60-х годов X века, нельзя не вспомнить арабского писателя середины XI века Яхъю Антиохийского. По его словам, появлению русов на Балканах предшествовал болгаро-византийский военный конфликт и Никифор сначала пошел на болгар походом и «поразил их», а уже потом договорился с русами. Правда, арабский автор пишет и о том, что в произошедших событиях были виноваты сами болгары, так как они «воспользовались случаем, когда царь Никифор был занят воеванием земель мусульманских, и опустошали окраины его владений и производили набеги на сопредельные им его страны»16. Ничего подобного на самом деле не происходило, иначе византийские хронисты обязательно отметили бы это.

Яхъя Антиохийский был во всех отношениях далек от описываемых событий. Но зачем же нужно было очевидцу Льву Диакону выдумывать факт оскорбления болгарских послов и превращать поездку Никифора Фоки на переговоры с Петром в военный поход против него? Отличительной чертой Льва Диакона как историка является стремление показать свою ученость, в погоне за красивым оборотом несколько приукрасить рассказ, а в ряде случаев даже выдать желаемое за действительное. Но в данном случае он ничего не выдумывал. Скорее всего, стремительно терявшему популярность императору могло показаться, что вернуть ее поможет быстрая и легкая победа, желательно недалеко от столицы, чтобы обывателям было понятнее ее значение. И после отъезда зимой 966/67 года ничего не подозревавшего болгарского посольства в столице империи начала искусственно нагнетаться истерия, были запущены слухи о скандале, якобы произошедшем во время переговоров, а затем заговорили и о пограничной войне. В данном случае известный трюк с целью переключить внимание народа с внутренних проблем на внешние не сработал, но Лев Диакон, тогда неискушенный юный провинциал, запомнил все так, как это с подачи официальной пропаганды обсуждалось на улицах Константинополя, и спустя десятилетия описал в своей «Истории»17. Все дело тут в произведенном впечатлении. Несколькими страницами выше приводилось описание со слов Льва Диакона внешности Никифора Фоки, который видел василевса ромеев во время проезда того по улицам столицы. А вот Лиутпранду, встречавшемуся с византийским императором всего полтора года спустя, тот показался «довольно нелепым человеком, пигмеем с тупой головой и маленькими, как у крота, глазками», которого «уродовали и безобразили» «короткая, широкая и густая с проседью борода, а также шея в палец высотой». И далее: Никифор — «мохнатый из-за обильно и густо растущих волос, цветом кожи — эфиоп», «с которым не захочешь повстречаться ночью» (тут интеллектуал-епископ цитирует Ювенала) — «имел одутловатый живот и тощий зад; бедра сравнительно с его малым ростом были слишком длинны, а голени — слишком коротки, пятки и стопы — соразмерной длины; одет он был в роскошное шерстяное платье, но слишком старое и от долгого употребления зловонное и тусклое...»18. Описание Лиутпрандом Никифора выглядит карикатурой на картину, нарисованную Львом Диаконом. Возможно, император проезжал мимо своего подданного верхом и потому выглядел гораздо величественнее? Но и в таком положении Никифор не произвел на епископа Кремоны должного впечатления. Более того, увиденное даже заставило Лиутпранда рассмеяться, таким нелепым показался василевс ромеев «на нетерпеливом и необузданном коне — столь маленький на столь огромном». Это напомнило послу «куклу», которую зависимые от Оттона I славяне «привязывают к жеребенку, позволяя ему затем следовать за матерью без узды»19. Все дело во впечатлении — недовольному результатами своего посольства Лиутпранду Никифор виделся гадким карликом, а восторженному юноше Льву Диакону — коренастым крепышом. Вот и слухи о войне Лев принял за правду. Возможно, и Яхъя Антиохийский, говоря о болгаро-византийском конфликте, имел в виду те же демонстративные военные приготовления Никифора и состоявшиеся затем переговоры василевса ромеев с царем Петром.

Но вернемся к истории конфликта на Балканах. Зачем нужно было отправлять к русам Калокира с 15 кентинариями золота, если война с болгарами была фикцией? Для того чтобы ответить на этот вопрос, нужно принять во внимание, что причиной отвратительного приема, который устроили Лиутпранду в Константинополе, было не только сватовство Оттона II к византийской принцессе. Немецкий король Отгон I, государь Лиутпранда, в 962 году вступил в Рим и торжественно короновался императорским венцом в храме Святого Петра. Мало того, создавая Священную Римскую империю германской нации, Оттон начал захватывать владения Византии в Италии. Никифор, связанный войной с арабами, не имел возможности остановить наступление немцев; происходил обмен посольствами, но безуспешно. Война шла с переменным успехом. В этих условиях ссориться с болгарами было незачем. Но сама Болгария начала с большим интересом посматривать в сторону Оттона. В 965 году при дворе последнего в Мерзебурге было замечено болгарское посольство. Возможно, Петр пытался с помощью германского императора, победителя венгров в битве на реке Лех в 955 году, прекратить венгерские набеги на свою землю. Судя по сообщению византийских хронистов, болгары в этом преуспели, Петру удалось заключить какое-то соглашение с кочевниками, что не понравилось Никифору Фоке. Но главное — сама возможность сближения Оттона и Петра не могла не беспокоить Константинополь. Важно было оторвать Болгарию от немцев, а лучший для этого способ — напугать болгар. Нападение русов должно было показать Болгарии, кто ее верный друг, и заставить просить помощи у Византии20. Вряд ли Никифор рассчитывал при помощи русов завоевать Болгарию. Для этого надо было быть наготове, чтобы вступить в ее пределы, когда настанет подходящий момент, но василевса это как будто и не интересовало — в конце июля 968 года он отправился походом на восток21. Скорее, император хотел преподать болгарам урок. Как увидим дальше, расчеты Никифора Фоки полностью оправдались.

Сталкивая Русь и Болгарию, василевс ромеев стремился сохранить видимость нейтралитета и дружественные отношения с обеими странами. Это была привычная практика византийской дипломатии. Однако обычно ромеи использовали для нападений на болгар печенегов, играя на их корысти или стремлении услужить византийскому императору22. Почему же на этот раз византийцы решили обратиться к русам? Возможно, это случилось потому, что император Никифор Фока прекрасно знал качества русских воинов — еще в 960 году, когда он был назначен главнокомандующим силами, посланными на Крит, чтобы отбить его у арабов, в числе его войск находились русы. Это была опасная экспедиция. Арабы захватили остров лет за 150 до высадки здесь Никифора Фоки. Только за первую половину X века ромеи предприняли пять попыток вернуть Крит, но безуспешно. Критские арабы беспрестанно совершали морские набеги на владения Византии, каждый раз захватывая большую добычу, продавая затем пленников на восточных рынках. Хандак, столица Крита, представляла собой первоклассную крепость. Русы тогда прекрасно показали себя в деле опустошения ее окрестностей и уничтожения мелких отрядов неприятеля, состоявших из жителей, которые оказались отрезанными от города. Столица критских арабов была полностью изолирована и лишена возможности получать помощь и провиант. Для того чтобы подорвать моральный дух осажденных и ухудшить санитарное состояние города, Никифор приказал вкладывать в баллисты камнеметных орудий отрубленные головы и обезображенные тела убитых арабов и трупы ослов и забрасывать их в город. И все-таки жители Хандака держались. А когда началась зима 960/61 года, казавшаяся бесконечной, русы под стенами города стоически переносили и дожди, и стужу, и недостаток продовольствия, и изношенность одежды — в общем, делали всё, что требуется от хороших солдат. Вместе с ними, а также армянами и славянами, участвовавшими в походе, ромеи разделили радость победы, когда в марте 961 года они взяли Хандак штурмом. Именно возвращение Крита под власть Византии принесло Никифору Фоке ту популярность в народе и войсках, которая в конечном счете предопределила его восшествие на престол.

Но кроме того, что русы были прекрасными воинами, имелась еще одна причина, заставившая василевса ромеев отправить к ним посла со столь щекотливым поручением. В прошлой главе мы остановились на том, что Святослав достиг Керченского пролива и опасность нависла над византийскими владениями в Крыму. Яхья Антиохийский сообщает, что незадолго до заключения союза с Никифором русы воевали с византийцами. Не в Приазовье ли? К сожалению, подробностей арабский автор не сообщил. Ромеям важно было переключить внимание Святослава на другой объект. Недаром на переговоры с ним был послан сын херсонского протевона. Направляя русов на Балканы, Никифор одним выстрелом поражал несколько целей — отвлекал внимание Святослава от Херсона, давал урок начавшей проявлять строптивость Болгарии и, наконец, столкнув Болгарию и Русь, ослаблял обе стороны23. Но зачем было русам стараться для Никифора Фоки?

Как уже было сказано, и византийские авторы, и Яхья считали, что русы напали на Болгарию по договоренности с Византией, проще говоря, за плату. Святослав, согласившийся помогать Никифору, на первый взгляд может показаться безумным авантюристом и грабителем, ради наживы и за плату мечущимся со своими воинами по Восточной Европе от Тамани до Балкан. Как увидим, сходно оценивали действия князя и киевляне (в тексте «Повести временных лет» под 969 годом). Правда, летопись описывает и то, с каким равнодушием позднее отнесся Святослав к дарам, присланным ему греками. Но и здесь летописец, следуя традиции, изображает Святослава идеальным князем-воином, чуждым мелочным, материальным заботам24. Повторяю, каким был Святослав на самом деле, определить по летописи трудно. Вот и на болгар он напал внезапно, без предупреждения, вновь противореча летописному «хочу на вас идти».

Если согласиться с византийскими хронистами, уверенными, что русы появились в Болгарии в роли простых наемников Византии, нанятых за 15 кентинариев, мы вновь неизбежно столкнемся с противоречиями. 15 кентинариев — много это или мало? На первый взгляд может показаться — много. Известно, что кентинарий — крупная денежная единица, равнявшаяся 100 литрам или 7200 номисмам (солидам) — золотым монетам. Это более 450 килограммов золота. Нельзя не вспомнить в связи с этим о посольстве синкела Иоанна (синкел — титул духовного лица, входившего в состав синклита), отправленном византийским императором Феофилом к арабскому халифу Мамуну в Багдад около 829—830 годов. Тогда, по сообщению византийского источника, император дал Иоанну «много того, чем славится Ромейское царство и чем восхищает оно инородное племя, а к этому прибавил еще свыше четырех кентинариев золотом»25. Золото было предназначено для раздачи приближенным халифа, и, имея четыре кентинария, посол ромеев завоевал огромное уважение арабов, поскольку одаривал каждого, кто по какой-нибудь причине являлся к нему, серебряным сосудом, наполненным золотом. Арабам казалось, что он сыпал золотом «словно песком». Что уж говорить о Калокире, прибывшем к русам со значительно большей суммой!

Однако если сравнивать эту сумму с тогдашними расценками труда наемников, то получится «другая арифметика». Плата греческого солдата составляла от 20 до 50 солидов в год, а каждый из русов, участвовавших в войнах византийцев с арабами, получал ежегодно по 30 солидов. Если платить русам Святослава по этому тарифу, то всей заплаченной Никифором Фокой суммы хватит только на 3600 человек26. Между тем численность русского войска была значительно большей. Лев Диакон, напомню, сообщает, что Святослав повел на войну с болгарами 60 тысяч «цветущих здоровьем мужей». У позднейших византийских хронистов, писавших о балканских войнах Святослава, появлялось желание увеличить численность русской армии, воевавшей с болгарами (а позднее и с византийцами). Например, Иоанн Скилица в своем «Обозрении историй» доводил число русов, убитых только в двух сражениях с ромеями, до 638 тысяч27. Разумеется, эти цифры изрядно преувеличены. «Повесть временных лет» оценивает численность воинства Святослава скромнее. В 971 году Святослав сообщил грекам, что у него 20 тысяч человек, причем прибавил лишних десять тысяч — русов было тогда всего около десяти тысяч. Но такова была численность его войска после трех лет войны. В начале похода армия Святослава была, конечно, более значительной. Напомню, что Игорь повел в поход на Константинополь около тысячи кораблей, то есть примерно 40 тысяч человек. Вряд ли можно было решиться на войну с болгарами, имея меньшее войско. Возможности сына были бо́льшими, чем у отца, — к моменту начала войны с болгарами Святослав победил вятичей, хазар, ясов и касогов. Его внук Мстислав, князь Тмутаракани, в 1022 году зарезав князя касогов Редедю и возложив на касогов дань, уже через год, собрав войско из хазар и всё тех же касогов, начал войну против своего брата Ярослава Мудрого и чуть было не взял Киев. Располагая силами побежденных им народов Подонья и Приазовья, Святослав мог начать войну с таким сильным противником, как Болгария. Скорее всего, князь и двинулся-то на болгар из Приазовья, со своей базы на Керченском проливе. Еще раз подчеркну — не случайно к нему был отправлен для переговоров именно Калокир. Если бы Святослав вернулся к матери в Киев, Никифор Фока мог избрать для этой миссии другого человека, не возводя в сан патрикия никому не известного провинциала. Именно близость Калокира к местопребыванию Святослава и нависшая над владениями империи в Крыму опасность выдвинули на роль посла сына херсонского протевона. Святослав, без сомнения, привлек к участию в походе и силы Среднего Поднепровья. У Киева был год для того, чтобы подготовить ладьи к отплытию, собрать большое войско, привлечь в него молодежь из земель славян-данников и, возможно, бросить клич в более отдаленные страны.

Механизм набора десятков тысяч людей для подобного рода предприятий можно восстановить лишь предположительно. Наверное, и в подготовке к походу, и в самом движении русского войска на Дунай принял участие кто-то из тех примерно двух десятков князей, чьи послы подписывали русско-византийский договор 944 года и пировали с василевсом ромеев Константином Багрянородным в Константинополе в 957 году. Несомненно, эти князья или их сыновья сохраняли свое влияние на дела, происходящие в Русской земле и десятилетие спустя. Но подобного рода потрясения, способные взбаламутить дотоле спокойное течение жизни и отдельного человека, и целой страны, обычно выносят на поверхность и людей совершенно новых. Энергичный человек, которому было тесно в рамках городской или сельской общины, получив известие о том, что в Киеве собирается войско для похода куда-либо, вполне мог собрать военный отряд такого же сорта удальцов и отправиться с ним искать военного счастья28. Масса людей, собранная и готовая устремиться на юг, вряд ли планировала по возвращении домой вновь заняться мирным трудом. Понимая, что многие из них погибнут, они всё же надеялись уцелеть и резко поменять свою жизнь. Археолог В.В. Седов по этому поводу заметил: «Прослужив по несколько лет в единой культурной среде, дружинники возвращались в свои родные места уже не кривичами, северянами, хорватами, словенами или мерей, а русами»29. Что-то похожее происходило и в смутные времена Богдана Хмельницкого, когда крестьяне толпами вступали в мятежное казачье воинство, используя открывшуюся возможность записаться в реестр и стать на жалованье к польскому королю или, позднее, русскому царю, попав, таким образом, в казаки — элиту среди православных Малороссии, местное «рыцарство»...

Участие Херсона в приготовлениях русов к войне с болгарами позволяло Святославу использовать фактор внезапности. Херсониты ничего не сообщили болгарам, когда корабли с пестрым воинством Святослава отплыли из Керченского пролива и, обойдя Крым, направились к устью Дуная. В назначенное время они встретились с ладьями русов, спустившимися по Днепру и двигавшимися обычным маршрутом вдоль Черноморского побережья к устью Дуная. Херсонские рыбаки, промышлявшие в устье Днепра, также молчали о появлении русов. Все это дало Святославу и его людям возможность подойти к берегам Болгарии столь незаметно, что болгары не успели приготовиться к отражению нападения.

Да, Святослав вполне мог собрать 60 тысяч человек и переправить их в Болгарию30. Но даже если эта цифра и несколько преувеличена Львом Диаконом, сумма в 15 кентинариев являлась недостаточной для найма армии, способной победить болгар. Возможно, речь шла об авансе?31 Более вероятно, однако, что переданные через Калокира деньги были подарком от византийского императора русской знати, и подарком весьма значительным. (Если исходить из того, что 12 милиарисиев составляли 1 номисму, то при сложении общей стоимости даров, полученных Ольгой и ее окружением в Константинополе, получится около 2900 милиарисиев. 15 же кентинариев составляет 1 миллион 296 тысяч милиарисиев.) Передача кентинариев русам не была платой за труды, но не была она и простой данью уважения. Посол Никифора Фоки прибыл не вербовать русских наемников, а договариваться с русскими князьями о выступлении против болгар. Это золото должно было возбудить симпатии русов к Калокиру, заставить их воевать с болгарами, вспомнив о своем интересе к болгарским землям, куда, как позднее выразился Святослав, «стекаются все блага: из Греческой земли золото, паволоки, вина и различные плоды, из Чехии и Венгрии серебро и кони, из Руси же меха и воск, мед и рабы». Ранее я уже касался вопроса о русско-болгарских отношениях в 40—50-е годы X века. Напомню, что враждебными они стали задолго до встречи Калокира со Святославом. Кроме того, обращение Византии к русам — как и визит Ольги в Царьград и участие русских дружин в войнах ромеев с арабами — стало проявлением дружественных отношений, установившихся между двумя странами после заключения мирного договора 944 года.

Рассказав о победе русов над болгарами и осаде Доростола в конце лета — осенью 968 года, Лев Диакон более не упоминает о Болгарии в течение целого года. «Повесть временных лет», никак не проясняя причины появления Святослава на Балканах, сообщает: «Пошел Святослав на Дунай на болгар. И бились обе стороны, одолел Святослав болгар, и взял городов их 80 по Дунаю, и сел княжить там в Переяславце, беря дань с греков». Из этого сообщения, кажется, можно сделать вывод, что Святослав с ходу прошел сквозь всю Болгарию, хотя направление его движения не вполне ясно — придунайские области составляли лишь незначительную часть Болгарии. Непонятно, и почему он начал брать «дань» с византийцев. Уж не идет ли речь о выплате Никифором Фокой русскому князю еще какого-то причитавшегося ему вознаграждения?

Впрочем, не стоит преувеличивать успехи русов на этом этапе военной кампании. Лев Диакон сообщает, что осенью 969 года Никифор Фока отправил в Болгарию посольство, возглавляемое патрикием Никифором Эротиком и епископом Евхаиты Филофеем. Судя по всему, византийские послы застали дела в Болгарии в большом расстройстве. Царь Петр тяжело заболел — несчастный старик был раздавлен известием о поражении и умер в январе 970 года, спустя несколько месяцев после появления в Великом Преславе (столице болгар) патрикия Никифора и епископа Филофея. В ходе переговоров обе стороны беспрестанно напоминали друг другу о том, что они одной веры, болгары молили о помощи против русов, ромеи обещали послать войска. Была даже достигнута договоренность скрепить заключенный союз браком девиц из болгарского царского рода (неясно, кем они приходились Петру — внучками или дочками) с сыновьями покойного императора Романа II — Василием и Константином. Мальчикам было около тринадцати и десяти лет соответственно. Их дед Константин Багрянородный, наверное, переворачивался в гробу — по его мнению, византийский император стоял столь высоко в сравнении со всеми другими государями, что браки представителей Македонской династии с варварами-соседями стали бы унижением для империи. Болгары начали готовить царевен к отправке в Константинополь, по-прежнему не уставая сообщать о своем бедственном положении. Известия, поступавшие из Константинополя, должны были как будто успокаивать Преслав. Никифор Фока снаряжал войско, занимался его обучением, приступил к реформированию конницы — одел всадников в железные доспехи. На башнях городской стены столицы ромеев были расставлены метательные орудия, огромная тяжелая цепь была протянута на огромных столбах через бухту Золотой Рог. Василеве ромеев усиливал оборону своей столицы, которой, в общем-то, никто не угрожал, но в поход «против русов» так и не выступил. Возможно, ему помешали боевые действия против арабов. А возможно, он посчитал, что момент для захвата Болгарии еще не пришел, и решил повременить с оказанием ей «дружественной» помощи. Этого мы уже не узнаем. В любом случае, время у него было — за прошедший год русы не заняли Великий Преслав, находившийся в Северо-Восточной Болгарии, всего в 100 километрах от Доростола, к которому войска Святослава подошли практически сразу после высадки в устье Дуная. Выходит, русы заняли только территорию нынешней Добруджи. Этому положению вовсе не противоречит загадочное сообщение летописца о восьмидесяти городах на Дунае, якобы захваченных Святославом. Просто речь должна идти о восьмидесяти городах в придунайской области Северо-Восточной Болгарии32. Но почему их 80? К сожалению, однозначного объяснения у этой фразы нет. Скорее всего, мы имеем дело с каким-то поэтическим, фольклорным способом передачи информации о значительном числе городов, захваченных русами33.

Но и приобретение Добруджи явилось крупным успехом. Расположенный здесь город Доростол был важным политическим, военно-административным, торговым и церковным центром Нижнего Подунавья, к тому же резиденцией болгарского патриарха34. Овладение Добруджей давало массу торговых преимуществ. Во-первых, через нее проходили оживленные пути между Азией и Юго-Восточными Балканами35. Во-вторых, это позволяло, направляясь в Византию, не зависеть от болгар, плохие отношения с которыми отрицательно сказывались на русской торговле.

Но почему Святослав не попробовал продвинуться южнее и занять Преслав? Возможно, потому, что по своим первоначальным целям война Святослава на Балканах была продолжением той антиболгарской политики Игоря и Ольги, о которой Никифор Фока наверняка знал. Византийский император не был настолько наивен, чтобы не понимать того, что русы, заняв земли Болгарии, с которой они враждовали еще в 940—950-е годы, пожелают их оставить себе36. Скорее всего, зная об устремлениях русов, он потому-то и пригласил их в Болгарию вместо печенегов, аппетиты которых были непредсказуемы. (Кроме того, печенегов стоило оставить «про запас» и при случае натравить их уже на русов, если они в свою очередь окажутся неуправляемыми.) Возможно, по договоренности между сторонами русы и должны были занять Добруджу, регион, в котором они были заинтересованы. С этой целью Святослав и появился на Балканах. Если все это было действительно так, то вряд ли византийский император разочаровался в выборе союзника. Русы выполнили все условия договора — они не пошли дальше Добруджи, Болгарии было нанесено поражение, но она сохранила видимость независимости. Предложившей болгарам помощь Византии оставалось только «задушить их в дружеских объятиях». Вот уж действительно, можно согласиться с епископом Лиутпрандом, считавшим, что василевс ромеев «лжив, коварен, безжалостен, хитер, как лис, высокомерен, притворно скромен, скуп и алчен»37.

Впрочем, дело могло быть и не в договоренности с Никифором Фокой. Просто русы не успели развить свой успех. Что-то им пометало. Хронист Иоанн Скилица считал, что сразу после своего нападения, захватив обильную добычу, русы возвратились к себе и появились в Болгарии вновь только спустя год. «Повесть временных лет» связывает возвращение Святослава в Поднепровье с набегом на Киев печенегов.

* * *

Прежде чем мы вернемся вместе со Святославом в Киев, я попытаюсь ответить на вопрос, который, возможно, уже давно занимает читателей книги. Мы оставили Киев в середине 950-х годов под властью Ольги, возглавлявшей союз из двух десятков русских князей. Святослав занимал при матери подчиненное положение. Но вот в середине 960-х годов он покоряет вятичей, крушит хазар, ясов и касогов, превращает в руины Саркел и Таматарху, угрожает владениям Византии в Крыму, наносит поражение войску дунайских болгар, вовлекая в движение на Балканы десятки тысяч человек. Не означает ли это, что его статус изменился? Среди исследователей распространено мнение, согласно которому к началу 960-х годов сын сумел оттеснить Ольгу от власти и занять киевский стол — ее-де крещение, заигрывание с христианской Византией привели к недовольству языческой партии во главе со Святославом и свержению княгини. Доказывая это положение, историки ссылаются на историю неудачной миссии на Русь епископа Адальберта.

Суть дела такова. В «Продолжении хроники Регинона Прюмского» под 959 годом сказано: «Послы Елены, королевы ругов (русов; княгиня Ольга после крещения приняла христианское имя Елена. — А.К.), крестившейся в Константинополе при императоре константинопольском Романе, явившись к королю, притворно, как выяснилось впоследствии, просили назначить их народу епископа и священников»38. Сообщение любопытное. Во-первых, из хроники следует, что крестилась княгиня в Константинополе не при Константине Багрянородном, а в период правления его сына Романа II. Неужели Ольга совершила еще один визит в Константинополь уже после 957 года? Может быть, княгиня надеялась добиться улучшения отношений с ромеями в связи со смертью Константина в ноябре 959 года?39 Нет, скорее всего, речь в хронике идет все о том же визите, описанном в трактате Константина Багрянородного. Дело в том, что Роман II еще при жизни отца стал его соправителем, а вот в момент обращения Ольги к Оттону I, тогда еще королю, Константин уже умер и его сын правил самостоятельно. Потому Роман и занял в сознании хрониста место своего отца, при котором Ольга приняла крещение40. Во-вторых, оказывается, что вскоре после крещения Ольга направила послов к Оттону I с просьбой прислать епископа. Менее всего исследователи склонны видеть в смене политических ориентиров русской княгини какие-то религиозные причины, только — прагматические41. Б.А. Рыбаков даже считал, что «тайная христианка» Ольга, потерявшая власть в результате конфликта с язычниками во главе с ее возмужавшим сыном, искала поддержку у немцев. Обращение к Оттону оказывается ее личным делом42. Вряд ли это так. Из хроники ясно следует, что как минимум до 959 года Ольга по-прежнему управляла Киевом. Да и странным кажется, если княгиня, вместо немецкой военной силы, ожидала поддержки от епископа и священников.

Немцы явно не спешили. Под 960 годом в «Продолжении хроники Регинона Прюмского» сообщается: «Король отпраздновал Рождество Господне (959 года. — А.К.) во Франкфурте, где Либуций из обители Святого Альбана посвящается в епископы для народа ругов достопочтенным архиепископом Адальдагом». Ну а в 961 году «Либуций, отправлению которого в прошлом году помешали какие-то задержки, умер 15 февраля сего года. На должности его сменил, по совету и ходатайству архиепископа Вильгельма, Адальберт из обители Святого Максимина, который хотя и ждал от архиепископа лучшего и ничем никогда перед ним не провинился, должен был отправляться на чужбину. С почестями, назначив его епископом народу ругов, благочестивейший король, по обыкновенному своему милосердию, снабдил его всем, в чем тот нуждался». И, наконец, запись о событиях 962 года: «В это же лето Адальберт, назначенный епископом к ругам, вернулся, не сумев преуспеть ни в чем из того, чего ради он был послан, и убедившись в тщетности своих усилий. На обратном пути некоторые из его спутников были убиты, сам же он после больших лишений едва спасся. Прибывшего к королю Адальберта приняли милостиво, а любезный Богу архиепископ Вильгельм в возмещение стольких тягот дальнего странствия, которого он сам был устроителем, предоставляет ему имущество и, словно брат брата, окружает всяческими удобствами. В его защиту Вильгельм даже отправил письмо императору, возвращения которого Адальберту было приказано дожидаться во дворце»43.

Регинон был аббатом Прюмского монастыря в 892—899 годах. Изгнанный оттуда, он перебрался в Трир, расположенный севернее его монастыря, где оставался до своей смерти в 915 году. Здесь им и была написана хроника, повествование в которой доведено до 906 года. Продолжение хроники Регинона — о событиях с 907 по 967 год — написано уже другим человеком. Этим человеком был Адальберт — тот самый неудачливый епископ, отправленный по ходатайству архиепископа Вильгельма на Русь. Так что относительно миссии Адальберта мы имеем информацию, так сказать, «из первых рук». Неудача на Руси не сломала карьеру Адальберту. Возможно, ему помогло покровительство все того же архиепископа Вильгельма — внебрачного сына Оттона I и славянки. В начале 966 года Адальберт получает в управление Вайсенбургское аббатство, а в октябре 968 года становится магдебургским архиепископом. Работу над хроникой Адальберт более не продолжает. Скончался магдебургский архиепископ в июне 981 года.

О миссии Адальберта к русам имеется упоминание в «Хронике» Титмара Мерзебургского, написанной в начале XI века. Титмар сообщает, что Адальберта из Руси изгнали язычники44. Информацию о произошедших с Адальбертом на Руси приключениях дают и германские анналы XI века, относящиеся к так называемой Херсфельдской анналистической традиции, но нового в них мало. Они, как и Титмар Мерзебургский, варьируют причины, по которым епископ потерпел неудачу: русы, обращаясь к Оттону, «как показал впоследствии исход дела, во всем солгали» (Хильдесхеймские анналы); «епископ едва избежал смертельной опасности от их происков» (Альтайхские и Кведлинбургские анналы); «едва ускользнул из их нечестивых рук» (Анналы Ламперта Херсфельдского)45. «Деяния магдебургских архиепископов» (середина XII века), продолжая линию, намеченную Титмаром Мерзебургским, отмечают, что «ожесточенный народ (русы. — А.К.), свирепый видом и неукротимый сердцем, изгнал его (Адальберта. — А.К.) из своих пределов, презрев благовествовавшего Евангелие мира»46.

Из этих сообщений видно, что во время посещения Руси Адальберт подвергся каким-то опасностям, некоторые его спутники погибли, а сам он едва спасся. А вскоре после изгнания епископа Святослав начал свои знаменитые походы. Причину или следствие бегства Адальберта многие историки видят в перевороте, совершенном «языческой партией». Этот переворот относят к 962 году47.

Но из рассказа самого Адальберта вовсе не следует, что епископ потерпел неудачу из-за переворота в Киеве. Судя по сообщению его хроники, Адальберта обманули те же люди, что и пригласили. Сам епископ воспринял назначение к русам как незаслуженное наказание, отправился в свою миссию неохотно, и это могло стать одной из причин, по которым он потерпел неудачу. Не случайно Адальберт скромно умалчивает о причинах провала и ничего не говорит о насильственном изгнании. Из рассказа хроники можно сделать вывод, что он сам уехал, «убедившись в тщетности своих усилий». Ситуация на Руси действительно могла измениться за то время, которое прошло с момента приглашения епископа, но это не означает, что в Киеве произошел «языческий переворот». Кончина Константина Багрянородного в ноябре 959 года и начало самостоятельного правления Романа II могли привести к существенному улучшению русско-византийских отношений. В 960—961 годах во время войны за Крит мы видим в составе армии, осаждающей Хандак. и русские отряды — а ведь раньше, согласно «Повести временных лет», Ольга отказалась посылать их Константину48. Отметим, что мотив изгнания Адальберта русами появился в источниках гораздо позднее посещения им Руси, когда возникла необходимость чем-нибудь оправдать неудачу епископа и обосновать назначение его магдебургским архиепископом. Что же касается известия о гибели спутников Адальберта, то он сам не связывал эти события с действиями русских властей. Лишения и гибель товарищей неудачливый просветитель русов пережил «на обратном пути», то есть речь скорее всего идет о дорожном происшествии49.

Гипотеза о произошедшем в Киеве в начале 960-х годов перевороте основана на представлениях исследователей о том, что, во-первых, Ольга была всего лишь регентшей при сыне, хотя ее полномочия и несколько затянулись (что, как мы выяснили, неверно), а во-вторых, крещение киевской княгини было ее частным делом и язычники, возглавляемые Святославом (откуда это видно, непонятно), относились к ней и ее духовным исканиям с враждебностью. В действительности же из летописного текста следует, что, несмотря на расхождения в вере, Ольга любила сына, а отношение самого Святослава к христианам было насмешливым, но терпимым. А как к Ольге относились прочие русы? Встречала ли позиция княгини понимание в русском обществе? Много ли было христиан в Киеве? Играли ли они какую-нибудь роль в управлении Русью?

Среди историков нет единого мнения на этот счет. С одной стороны, большинство исследователей признают, что влияние христиан было велико в Киеве уже в середине X века. Об этом свидетельствуют упоминания в источниках о «крещении» русов до Ольги, наличие в Киеве христианской церкви, участие русов-христиан в заключении договора с греками в 944 году. Причем, согласно договору, христиане и язычники представляли в то время в Киеве равноправные общины. Некоторые авторы пишут даже о «нравственном преобладании христиан», а иногда к числу «внутренних христиан» относят и Игоря, мужа Ольги (последнее предположение, правда, ни на чем не основано)50. Однако не меньше историков, напротив, уверены в том, что в первой половине X века влияние христиан было еще слабым. Аргументы у них тоже имеются. При заключении русско-византийского договора 944 года среди русских послов не указано ни одного обладателя христианского имени. Ольгу не поддерживал даже сын, и она, по словам летописца, «светилась» среди язычников, «аки бисер в кале». В 969 году, будучи при смерти, княгиня просила не совершать по ней языческих обрядов, словно побаиваясь, что ее могут похоронить не так, как положено. Находившийся при ней священник и похоронил первую русскую княгиню-христианку51.

Из этих двух точек зрения мне кажется более обоснованной первая. Действительно, среди имен русов-христиан в тексте договора 944 года византийских имен нет, но то, что среди русов-послов и русов-князей христиане были, — несомненно. Именно им, принявшим крещение, договор грозит возмездием от «Бога вседержителя» за нарушение установленного соглашения. Что касается истории похорон Ольги, то еще А.А. Шахматов отметил: рассказ «Повести временных лет» о погребении княгини тенденциозен и составлен из разных источников. Сначала сообщается: «Через три дня Ольга умерла, и плакали по ней плачем великим сын ее и внуки ее, и все люди, и понесли, и похоронили ее на выбранном месте». И тут же добавление: «Ольга же завещала не совершать по ней тризны, так как имела при себе священника — тот и похоронил блаженную Ольгу». Как видим, сначала летописец говорит, что Ольгу хоронили всем Киевом, а чуть ниже сказано, что ее хоронил только священник. Скорее всего, мы здесь имеем дело с вставленными в разное время в летопись особыми рассказами о погребении княгини. Летописцу было важно доказать, что святая Ольга жила и умерла, как христианка, окруженная язычниками и потому страдающая и одинокая52. Иные картины рисуют поздние летописи и житийная литература. В их представлении Ольга энергично насаждает христианство, сокрушает кумиры и возводит церкви на Руси53. По размаху просветительской деятельности она не уступает своему внуку Владимиру Святому. Возможно, в этих источниках отразилось стремление средневековых книжников несколько преувеличить успехи княгини-христианки. Но о широком распространении христианства среди русов еще до прихода к власти Владимира сообщается и в «Сборнике анекдотов и собрании блестящих рассказов» персидского автора Мухаммеда ал-Ауфи (первая половина XIII века)54. Да и рассказ летописи о том, как Ольга уговаривала сына креститься, можно понимать в том смысле, что княгиня не видела никаких препятствий к распространению христианства на Руси и предлагала принять крещение Святославу и его дружине.

Ольга не была «тайной» христианкой. Ей нечего было «таиться»: ведь стремление княгини к сближению Руси с христианскими странами поддерживали князья, входившие в союз и отправившие вместе с ней своих послов в Константинополь. Хотя христиан среди них, вероятно, было мало. В этих условиях «языческая партия» вряд ли могла совершить в Киеве переворот.

Учеными предлагается еще одна датировка «свержения» Ольги Святославом — 964 год. Начавшиеся стремительные военные переходы князя выглядят столь непохожими на размеренную и, как кажется, мирную политику Ольги, направленную на «обустройство земли», что возникает желание приурочить к этому времени и окончание правления княгини в Русской земле55. Различия в характере матери и сына и, соответственно, в характере проводимой ими политики кажутся исследователям столь непримиримыми, что речь зачастую идет о том, что эти два родных человека воплощают в себе различные течения или даже разные общественные уклады русской жизни середины X века56. Но если беспристрастно посмотреть на события, происходившие в 940—960-х годах, то устремления Ольги и Святослава не покажутся диаметрально противоположными. Святослав идет походом в землю вятичей и этим ничего принципиально нового не совершает — политика русских князей в общем-то и сводилась к покорению и эксплуатации славянских племен, зависевших от Киева. В рамках той же политики действует и Ольга, подавляя выступление древлян. При этом она уверенно демонстрирует, что не боится крови и не останавливается перед применением военной силы. Святослав разрушает Саркел, мешающий подчинить вятичей. Хазары представлены в «Повести временных лет» основным конкурентом русских князей в деле взимания дани со славян. В этих условиях гибель хазарской крепости на Дону вполне закономерна. Движение князя на Тамань может показаться целиком его инициативой, хотя какие-то интересы у русов в области Приазовья имелись задолго до его появления здесь. Несомненно, опасность, которую Святослав начал представлять для владений Византии в Крыму после выхода русских сил к Керченскому проливу, — это то, что идет вразрез с политикой союза с византийцами, проводившейся правительством Ольги с конца 950-х годов. Но именно после встречи с посланником василевса ромеев Святослав покидает Приазовье и устремляется на Дунай, в Болгарию. Русское Поднепровье его активно поддерживает. Преувеличивать влияние Калокира не стоит, а вот мнение Киева наш отчаянный князь не мог не учитывать. И правы исследователи, которые видят в договоренности, достигнутой между Святославом и Никифором Фокой, продолжение военного сотрудничества Руси и Византии, которое всеми силами укрепляла Ольга57. Наконец, начало войны русов с болгарами в 968 году естественно вытекает из враждебных русско-болгарских отношений 940—950-х годов. Ольга продолжает занимать Киев до самой своей смерти, пока ее сын воюет вдали от «матери городов русских». Случись на Руси переворот, такое было бы невозможно58. В сочинениях некоторых исследователей проглядывает стремление изобразить Ольгу в последние годы жизни как всеми забытую, одинокую старуху, тихо доживающую век в своем киевском тереме. Но этот образ старой княгини — какое-то причудливое соединение былинного портрета «матерой вдовы», который рисует летописец, и другого портрета, знакомого уже нашему современнику. Это — некий член Политбюро ЦК КПСС в отставке, проигравший в борьбе за власть и потому пребывающий на пенсии в своей московской квартире или на подмосковной даче, разумеется, под неусыпным надзором компетентных органов.

Ольга сидит в Киеве; она продолжает прежний курс во внешней и внутренней политике; ее, как и раньше, поддерживают несколько десятков русских князей-союзников. Речь может идти только о том, что она доверила Святославу руководство войском, что естественно, учитывая пол и возраст Ольги, характер Святослава и их родственные отношения59. Но при таком «разделении функций» главенство принадлежит ей, Ольге. Военная активность Святослава была невозможна без ресурсов Киева, Русской земли, земель славян-данников. Неясно лишь, чего князь хотел лично для себя, к чему он сам стремился, отправляясь в тот или иной поход. Этот вопрос я постараюсь разрешить в следующих главах.

Примечания

1. Лев Диакон. История / Пер. М.М. Копыленко; ст. М.Я. Сюзюмова; коммент. М.Я. Сюзюмова, С.А. Иванова; отв. ред. Г.Г. Литаврин. М., 1988. С. 7.

2. См. очерк, посвященный Феофано: Диль Ш. Византийские портреты. М., 1994. С. 148—151.

3. Лев Диакон. Указ. соч. С. 36.

4. Там же. С. 36—37.

5. Там же. С. 44.

6. Там же. С. 189, коммент. 12.

7. Дринов М.С. Южные славяне и Византия в X веке. М., 1876. С. 62—63.

8. Успенский Ф.И. История Византийской империи: Период Македонской династии (867—1057). М., 1997. С. 304—305.

9. История на България. Т. 2. София, 1981. С. 370—372; Коледаров П. Цар Петър I // Военно-исторический сборник. 1982. № 4. С. 192—206.

10. См.: Николаев В.Д. Значение договора 927 г. в истории болгаро-византийских отношений // Проблемы истории античности и средних веков. М., 1982. С. 92—105.

11. О богомилах см.: Успенский Ф.И. Указ. соч. С. 313—314; Рансимен С. История Первого Болгарского царства. СПб., 2009. С. 192—198; Полывянный Д.И. Культурное своеобразие средневековой Болгарии в контексте византийско-славянской общности IX—XV веков. Иваново, 2000. С. 89—93; Литаврин Г.Г. Христианство в Болгарии в 927—1018 гг. // Христианство в странах Восточной, Юго-Восточной и Центральной Европы на пороге второго тысячелетия. М., 2002. С. 177—184.

12. В болгарской историографии встречается утверждение, что обращение Никифора Фоки к русам связано с неудачей, якобы постигшей его во время похода в Болгарию: болгары-де проявили твердость и отразили нападение византийцев. Отсутствие информации об этом в источниках болгарские исследователи связывают с тенденциозностью византийских авторов X—XI вв. (см., напр.: Коледаров П. Указ. соч. С. 203). Скорее, напротив, появление подобных построений в сочинениях болгарских историков XX в. связано с их стремлением приписать своим предкам несуществующие победы.

13. Лиутпранд Кремонский. Антаподосис; Книга об Отгоне; Отчет о посольстве в Константинополь. М., 2006. С. 132.

14. Факту приезда в Константинополь болгарского посольства в июне 968 г., после безобразной сцены, которую якобы устроил болгарским послам Никифор Фока, и его похода к болгарским границам историки с трудом находят объяснение. Например, Д. Анастасиевич считал, что даже после разрушения войсками Никифора Фоки болгарских крепостей на византийско-болгарской границе царь болгар Петр все же попытался договориться и заключить мир с василевсом ромеев. Однако успеха посольство не имело. Но только в начале июля 968 г. отношения между Петром и Никифором были окончательно прерваны, и Фока в конце июля того же года послал к Святославу в Киев Калокира (Анастасиевич Д. Царский год в Византии // Анналы института им. Н.П. Кондакова. Т. 11. Белград, 1940. С. 191). Объяснение остроумное, но оно не только корректирует информацию «Истории» Льва Диакона, но и дает Святославу слишком мало времени на сбор войск для войны с Болгарией, на которую не решился византийский император, — через месяц, в августе 968 г., русский князь уже напал на болгар. Другой византинист, П.О. Карышковский, также вносил коррективы в повествование Диакона. Ему казалось, что «несмотря на отказ Никифора уплатить обусловленную договором дань и его демонстративный поход к границе Болгарии, дело все же не дошло до публичного оскорбления послов. По всей вероятности, Лев, писавший в разгаре византийско-болгарских войн при Василии II, намеренно изобразил разрыв с болгарами в унизительных для последних красках» (Карышковский П.О. О хронологии русско-византийской войны при Святославе // ВВ. Т. 5. М., 1952. С. 137, прим. 5). Однако в этой версии исчезает сам повод к походу византийских войск — император отказался от уплаты дани, а значит, «демонстративный поход» к границе должны были бы совершить уже болгары.

15. Чертков А. Описание войны великого князя Святослава Игоревича против болгар и греков в 967—971 гг. М., 1843. С. 19.

16. Розен В.Р. Император Василий Болгаробойца: Извлечения из летописи Яхьи Антиохийского. СПб., 1883. С. 177.

17. Вывод о том, что византийско-болгарской войны, описанной в «Истории» Льва Диакона, на самом деле не происходило, обоснован византинистом С.А. Ивановым. См.: Иванов С.А. Византийско-болгарские отношения в 966—969 гг. // ВВ. Т. 42. М., 1981. С. 90—94, 98—99.

18. Лиутпранд. Указ. соч. С. 125—126.

19. Там же. С. 133.

20. Иванов С.А. Указ. соч. С. 94—97.

21. О том, что Никифор рассчитывал при помощи русов завоевать болгар, писали: Гильфердинг А. История сербов и болгар // Гильфердинг А. Собрание сочинений. Т. 1. СПб., 1868. С. 140—141; Мутафчиев П. Русско-болгарские отношения при Святославе // Сборник статей по археологии и византиноведению, издаваемый семинарием им. Н.П. Кондакова. Т. 4. Прага, 1931. С. 84; Приселков М.Д. Русско-византийские отношения II—XII вв. // ВДИ. 1939. № 3. С. 102; Левченко М.В. Очерки по истории русско-византийских отношений. М., 1956. С. 255.

22. Константин Багрянородный. Об управлении империей. М., 1991. С. 41.

23. О том, что задачей Никифора было отвлечь Святослава от крымских владений Византии, писали: Успенский Ф.И. Русь и Византия в X в. Одесса, 1888. С. 25; он же. Значение походов Святослава в Болгарию // ВДИ. 1939. № 4. С. 92—93;Левченко М.В. Указ. соч. С. 254—255; Гадло А.В. Восточный поход Святослава (К вопросу о начале Тмутороканского княжения) // Проблемы истории феодальной России. Л., 1971. С. 63—64; История на България. Т. 2... С. 390. О стремлении ромеев ослабить таким образом обе страны см.: Грушевский М. Очерк истории украинского народа. Киев, 1911. С. 67; Греков Б.Д. Борьба Руси за создание своего государства. М.; Л., 1945. С. 64; он же. Киевская Русь. М., 1953. С. 462; История Болгарии. Т. 1. М., 1954. С. 90—92; История Византии. Т. 2. М., 1967. С. 233. О том, что византийский император преследовал обе эти цели, а заодно хотел еще и захватить ослабленную Болгарию, см.: Каргалов В., Сахаров А. Полководцы Древней Руси. М., 1986. С. 132.

24. А.А. Шахматов считал рассказ об испытании Святослава дарами вставкой, появившейся в предшествующем «Повести временных лет» т. н. «Начальном своде» конца XI в., который «охотно дополнял свой рассказ из народных преданий и песен. Быть может, не о Святославе собственно говорило использованное здесь предание, быть может, оно вспоминало старшего князя (ср. предание об Олеге, не принявшем даров, но по другой причине: это было брашно и питие, устроенное с отравой)» (Шахматов А.А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. СПб., 1908. С. 131).

25. Продолжатель Феофана. Жизнеописания византийских царей / Изд. подг. Я.Н. Любарский. СПб., 1992. С. 45.

26. Чертков А. Указ. соч. С. 152.

27. Там же. С. 122, 127.

28. Формирование войска из подобного рода отрядов хорошо можно себе представить на примере ирокезов, естественно несколько абстрагировавшись от индейского колорита: «Каждому предоставлялась свобода организовать военный отряд и предпринять поход, куда ему было угодно... Если ему удавалось образовать отряд... то они немедленно отправлялись в путь, пока энтузиазм был еще в разгаре... Когда мобилизованные таким образом силы соединялись вместе, то каждый отряд находился под командой своего предводителя, и их соединенные действия руководились советом этих предводителей. Если среди них находился известный своими подвигами военный вождь, он естественно становился их верховным вождем» (Морган Л.Г. Древнее общество, или Исследование линии человеческого прогресса от дикости через варварство и цивилизацию. Л., 1934. С. 70).

29. Седов В.В. Древнерусская народность: Историко-археологическое исследование. М., 1999. С. 213.

30. А. Чертков (один из первых исследователей истории походов Святослава) сомневался в численности русов, которую указывал Лев Диакон. Сам поход Святослава он принимал за «обыкновенный набег Варяжский для получения добычи, а сверх того, тем менее обдуманный и приготовленный, что Великий князь тут действовал не от своего лица, а как наемник, получивший уже вперед плату за грабеж, который, кроме того. Руссы имели еще в виду» (Чертков А. Указ. соч. С. 158). Для этого не нужно было собирать много людей: «Набег на Болгарию был первоначально не что другое, как исполнение принятого Святославом на себя поручения наказать Болгар, но если нечаянно напасть на них, ограбить, разорить, выжечь и возвратиться домой, а для этого и в наше время партизанам дают небольшие отряды» (Там же. С. 167). По мнению А. Черткова, Святославу по дороге в Болгарию нечем было бы кормить 60 тысяч человек — путь лежал поначалу через земли печенегов, где грабить было нечего. Когда же русы достигли Дуная, то и здесь поживиться не было возможности, «потому что весь успех его набега зависел совершенно от скорого и более всего нечаянного нападения и разбития Болгар. Какое же огромное количество продовольствия Руссы должны были взять с собою из Киева, чтобы прокормить 60 000 воинов в продолжении нескольких месяцев, не полагая даже в это исчисление тех, которые кроме носивших оружие должны были оставаться при лодьях и запасах? Сверх того: оружие, одежда, мачты, паруса какие-нибудь, хотя самые простые орудия для взятия городов, все это также надобно было поместить на тех же однодеревках. Мы знаем, что с Руссами были и женщины, может быть, и дети. Сколько нужно было челноков, чтобы перевезти все это из Киева до Силистрии и поместить на них еще 60 000 ратников?» (Там же. С. 168—169). В результате исследователь выделяет Святославу лишь десять тысяч воинов, допуская, что «завоевав Болгарию, он, конечно, мог набрать вспомогательный отряд из Болгар и, не имея собственной конницы, нанимал Печенегов» (Там же. С. 178). Определенная логика в размышлениях А. Черткова есть, хотя согласиться с тем, что поход Святослава на Болгарию был обыкновенным разбойничьим набегом, вряд ли возможно. Кроме того, непонятно, почему поход из Киева на Дунай должен был занять несколько месяцев. Если же допустить, что поход на болгар начинался из двух пунктов сбора воинов — из Киева и Тмутаракани, то говорить о большой сложности собрать и прокормить 60 тысяч человек вряд ли возможно. Учитывая, что помощь в переброске войска в Болгарию оказывали херсониты, не должно было возникнуть проблем и с сохранением в тайне от болгар приготовлений к походу.

31. Гильфердинг А. Указ. соч. С. 141; Ламбин Н., Куник А., Васильевский В. О годе смерти Святослава Игоревича вел. кн. Киевского. Хронологические разыскания. СПб., 1876. С. 127; Пашуто В.Т. Внешняя политика Древней Руси. М., 1968. С. 69; Фроянов И.Я. Рабство и данничество у восточных славян. СПб., 1996. С. 331—332.

32. Державин Н.С. Славяне в древности. М., 1946. С. 202.

33. Историки еще в XIX в. обратили внимание на то, что у Прокопия Кесарийского имеется сообщение о том, что император Юстиниан в VI в. воздвиг на берегу Дуная до 80 укреплений. Долгое время считалось, что свидетельство Прокопия дошло до русского летописца, который из него и позаимствовал свои 80 городов «по Дунаю». См.: Дринов М.С. Указ. соч. С. 96; Лонгинов А.В. Мирные договоры русских с греками, заключенные в Хв. Одесса, 1904. С. 89; Погодин А.Л. История Болгарии. СПб., 1910. С. 44; Шахматов А.А. Указ. соч. С. 122. А.А. Шахматов обращал внимание еще и на слова из болгарских песен, которые «также содержат сходное число (77) для обозначения количества городов по Дунаю»; см.: Там же. С. 122. Однако П.О. Карышковский заметил, что ссылка историков на Прокопия «неубедительна, т. к. в списке Прокопия перечислено 74 пункта (причем 56 из них были во времена Юстиниана расположены в Иллирийском и только 18 во Фракийском диоцезе). Из текста видно, что были еще и другие укрепления, которые византийский историк счел возможным не называть. Кроме того, если даже допустить, что укрепления существовали в VI ст. в указанном Прокопием числе, и считать, что Святослав заходил так далеко на запад, то все же нет основания полагать, что число их продолжало оставаться неизменным вплоть до X в. Наконец, нет никаких указаний или даже намеков на то, что средневековые болгарские летописцы вообще пользовались Прокопием. Равным образом болгарская песня, упоминающая 77 городов по Дунаю, если даже и доказывает наличие такого количества населенных пунктов, никак не является источником летописи. Скорее можно было бы думать вместе с В.Г. Васильевским о действительном завоевании Святославом значительного числа населенных пунктов, но вернее всего — это лишь поэтическая, а не реальная деталь, подобно тому как саги повествуют о завоевании Гаральдом норвежских восьмидесяти крепостей в борьбе с сарацинами» (Карышковский П.О. О мнимом болгарском источнике древнейших русских летописных сводов // Труды Одесского государственного университета. Т. 144. Серия исторических наук. Вып. 4. 1954. С. 179).

34. О Доростоле см.: Николаев В.Д. Указ. соч. С. 101—102; Коновалова И.Г., Перхавко В.Б. Древняя Русь и Нижнее Подунавье. М., 2000. С. 39—40.

35. Меламед К. Scythia minor — Добруджа — неподчиненный влияниям варварский путь // Степи Восточной Европы во взаимосвязи Востока и Запада в средневековье. Международный научный семинар (Тезисы докладов). Донецк, 1992. С. 43.

36. Впрочем, многие авторитетные ученые верили в наивность Никифора, считая, что василевс ромеев, пригласив русов, то ли ошибся в своих расчетах, то ли запутался в собственных политических комбинациях. См.: Успенский Ф.И. Русь и Византия... С. 25; Грушевский М. Указ. соч. С. 67; Мутафчиев П. Указ. соч. С. 84; Греков Б.Д. Борьба Руси... С. 64; он же. Киевская Русь... С. 462; Карышковский П.О. О хронологии... С. 138; Литаврин Г.Г. Формирование и развитие Болгарского раннефеодального государства (конец VII — начало XI в.) // Раннефеодальные государства на Балканах VI—XII вв. М., 1985. С. 177.

37. Лиутпранд Кремонский. Указ. соч. С. 138.

38. Назаренко А.В. Немецкие латиноязычные источники IX—XI вв. М., 1993. С. 107.

39. Пархоменко В.А. Древнерусская княгиня св. Ольга (вопрос о крещении ее). Киев, 1911. С. 17—18; он же. Начало христианства Руси. Очерки из истории Руси IX—X вв. Полтава, 1913. С. 132—140; Иванов С.А. Проблемы ранней истории Руси и ее христианизации // Русь между Востоком и Западом: культура и общество, X—XVIII вв. (Зарубежные и советские исследования). Ч. 3. М., 1992. С. 128—129.

40. М.Б. Свердлов предполагает, что хронист «перепутал имена императоров», ведь «15 ноября 959 г. умер Константин VII, а ко времени приезда епископа на Русь византийским императором был Роман II» (Свердлов М.Б. Политические отношения Руси и Германии X — первой половины XI в. // Проблемы истории международных отношений. Л., 1972. С. 284).

41. Разбор мнений ученых о целях, которые преследовала Ольга, обращаясь к Оттону, см.: Назаренко А.В. Указ. соч. С. 119—120.

42. Рыбаков Б.А. Язычество древней Руси. М., 1987. С. 391.

43. Назаренко А.В. Указ. соч. С. 108.

44. Латиноязычные источники по истории Древней Руси: Германия, IX — первая половина XII в. / Сост., пер., коммент. М.Б. Свердлова. М.; Л., 1989. С. 65; Назаренко А.В. Указ. соч. С. 138; Титмар Мерзебургский. Хроника. В 8 кн. / Пер. с лат. И.В. Дьяконова. М., 2005. С. 25.

45. Назаренко А.В. Указ. соч. С. 112—113. См. также: Латиноязычные источники... С. 105—106, 111, 124, 163.

46. Назаренко А.В. Указ. соч. С. 125.

47. Пархоменко В. Начало христианства... С. 142—143; Приселков М.Д. Очерки церковно-политической истории Киевской Руси X—XII вв. СПб., 1913. С. 14; Вайнштейн О.Л. Роль и значение нашей родины в истории Западной Европы в средние века // Вестник ЛГУ. 1950. № 5. С. 64; Рамм Б.Я. Папство и Русь в X—XV вв. М.; Л., 1959. С. 36; Свердлов М.Б. Политические отношения Руси и Германии... С. 286.

48. Пархоменко В.А. Древнерусская княгиня св. Ольга... С. 16—17; он же. Начало христианства... С. 138—139; Бейлис В.М. Ал-Мас’уди о русско-византийских отношениях в 50-х годах X в. // Международные связи России до XVII в. М., 1961. С. 29; Мантейфель Т. Попытки вовлечения Киевской Руси в орбиту латинских отношений // Становление раннефеодальных славянских государств. Материалы научной сессии польских и советских историков. Киев. 1969 г. Киев, 1972. С. 144—145; Назаренко А.В. Указ. соч. С. 128—129, коммент. 34. Советский исследователь Б.Я. Рамм видел причины провала миссии Адальберта в его «бестактности и самоуверенности». Исследователю даже казалось возможным предположение, что сама «запись о прибытии послов от княгини Ольги была сфабрикована Адальбертом специально, чтобы как-нибудь оправдать свою киевскую авантюру. Во всяком случае, в наших летописях, а также в византийских источниках нет никаких упоминаний о посольстве Ольги к Отгону I». Получается, что инициатива отправления епископа на Русь исходила от немецкой стороны. «Полный провал, который постиг Адальберта, являлся, конечно, следствием тех намерений, которые он, вероятно, и не очень скрывал, — намерений, подобных тем, какие впоследствии многократно, с удивительною настойчивостью, оставаясь глухими к урокам истории, пытались осуществлять представители римской церкви на Руси. Адальберт, возомнив себя "апостолом русским", стремился, очевидно, насильственно навязать латинское христианство, не считаясь ни с чем. Не исключено, что он имел известные основания рассчитывать на поддержку княгини Ольги и некоторых ее приближенных из княжеской дружины, которые были прямыми представителями нарождавшегося в эту пору на Руси класса феодалов, заинтересованного в укреплении новой религии» (Рамм Б.Я. Указ. соч. С. 35—36). Можно согласиться с М.Б. Свердловым, что «в приведенных выше записях Адальберта не видно враждебного тона, личной злобы и раздражительности автора, неизвестно также, как вел себя Адальберт на Руси. Предположение Б.Я. Рамма относительно вымышленности сообщения о послах русов не может подтверждаться тем, что в других источниках нет аналогичных сообщений. Следует также отметить, что события, описанные в хронике, были записаны тогда, когда многие свидетели русского посольства были живы и среди них Оттон I, который стал к этому времени императором, и архиепископ Вильгельм. Все это свидетельствует о малой вероятности предположения Б.Я. Рамма» (Латиноязычные источники... С. 42—43).

49. Назаренко А.В. Указ. соч. С. 126—128, коммент. 33—35; 145—146, коммент. 6.

50. О значительном влиянии христиан в Киеве см.: Голубинский Е.Е. История русской церкви. Т. 1. Ч. 1. М., 1901. С. 68—71; Приселков М.Д. Очерки... С. 6—8; Мошин В.А. Христианство в России до Св. Владимира // Владимирский сборник в память 950-летия крещения Руси. Белград, 1938. С. 13; Кузьмин А.Г. Принятие христианства на Руси // Вопросы научного атеизма. Вып. 25. М., 1980. С. 12; он же. Падение Перуна. Становление христианства на Руси. М., 1988. С. 5; Никитин А. «Аз, Святослав, князь русский...» // Наука и религия. 1991. № 9. С. 40.

51. О слабом влиянии христиан на ход дел при Игоре и Ольге см.; Сахаров А.Н. Дипломатия древней Руси: IX — первая половина X в. М., 1980. С. 283—284; Литаврин Г.Г. Русско-византийские связи в середине X века // ВИ. 1986.№ 6. С. 46; Фроянов И.Я. Об историческом значении «крещения Руси» // Генезис и развитие феодализма в России. Проблемы идеологии и культуры (Проблемы отечественной и всеобщей истории. Вып. 10). Л., 1987. С. 42—47.

52. Шахматов А.А. Указ. соч. С. 114—117, 129.

53. Гиляров Ф. Предания русской начальной летописи. М., 1878. С. 283; Серебрянский Н.И. Древнерусские княжеские жития // Чтения в Обществе истории и древностей российских при Московском университете. 1915 г. М., 1915. Кн. 3. С. 36—37, 6—13; Татищев В.Н. История Российская. Т. 1.М.;Л., 1962. С. 106.

54. Бартольд В.В. Сочинения. Т. 2. Ч. 1. М., 1963. С. 805—809.

55. См.; Мошин В. Русь и Хазария при Святославе // Сборник статей по археологии и византиноведению, издаваемый институтом им. Н.П. Кондакова. Т. 6. Прага, 1933. С. 206—207; Мавродин В.В. Образование древнерусского государства. Л., 1945. С. 259; Рыбаков Б.А. Обзор общих явлений русской истории IX — середины XIII в. // ВИ. 1962. № 4. С. 39; Каргалов В.В., Сахаров А.Н. Указ. соч. С. 60; Толочко П.П. Древняя Русь. Очерки социально-политической истории. Киев, 1987. С. 44; Хачатуров Г.Л. Мирные договоры Руси с Византией. М., 1988. С. 37; Новосельцев А.П. Принятие христианства древнерусским государством как закономерное явление эпохи // ИСССР. 1988. № 4. С. 107; он же. Хазарское государство и его роль в истории восточной Европы и Кавказа. М., 1990. С. 220.

56. О различии «течений», «партий» и противоречии «стремлений» матери и сына писали «немарксисты» (Аничков Е.В. Язычество и Древняя Русь. СПб., 1914. С. XXXII; Пресняков А.Е. Княжое право в древней Руси. Лекции по русской истории. Киевская Русь. М., 1993. С. 324). В советской историографии модными стали рассуждения о том, что Ольга и Святослав воплощают в себе, соответственно, «феодальный» и «патриархально-рабовладельческий» (или «военно-рабовладельческий») уклады (Юшков С.В. Очерки по истории феодализма в Киевской Руси. М.; Л., 1939. С. 30—31; он же. Общественно-политический строй и право Киевского государства. М., 1949. С. 77—78; он же. К вопросу о политических формах русского феодального государства до XIX в. // ВИ. 1950. № 1. С. 75—76; Толстов С.П. По следам древнехорезмийской цивилизации. М.; Л., 1948. С. 259—260; Левченко М.В. Указ. соч. С. 236—237; Рамм Б.Я. Указ. соч. С. 36). В период перестройки «уклады» выходят из моды, но проблема остается. Например, Л.Г. Кузьмин пишет о «двух функциях государства», «двух типах психологии», «двух тенденциях эпохи становления государства» и добавляет; «На отношениях матери с сыном отражались столкновения этих тенденций. Но только этим угрозу полного разрыва не объяснить. Ведь за тенденциями просматривается и своеобразное разделение труда» (Кузьмин А.Г. Падение Перуна... С. 4—5).

57. См., напр.: Пархоменко В.А. Начало христианства... С. 139.

58. Пашуто В.Т. Древняя Русь конца IX — начала XII в. // Всемирная история. Т. 3. М., 1957. С. 250; Брайчевский М.Ю. Утверждение христианства на Руси. Киев, 1989. С. 116; Королев А.С. История междукняжеских отношений на Руси в 40—70-е гг. X в. М., 2000. С. 197; Пчелов Е.В. Генеалогия древнерусских князей IX — начала XI в. М., 2001. С. 141. Что касается статуса Святослава во время балканской войны, то Лев Диакон называет его «катархонтом» русов (Лев Диакон. Указ. соч. С. 44, 55). Известно, что официальным титулом киевского князя в Византии являлся «архонт Росии». Так Константин Багрянородный называет в своих сочинениях Игоря, а позже Ольгу (Константин Багрянородный. Указ. соч. С. 45, 51). Значение же термина «катархонт», используемого Львом Диаконом, весьма расплывчато. Так он называет и византийцев, и иноземцев, и военных, и гражданских. В данном случае этот титул означает военного предводителя, но никак не киевского князя, «архонта» (Лев Диакон. Указ. соч. С. 188, коммент. 5).

59. В.В. Каргалов даже считает, что подобная практика «разделения власти» сложилась задолго до походов Святослава. Уже «князь Игорь и княгиня Ольга олицетворяли собой два различных общественных начала — родовое и феодальное, два образа жизни, два миропонимания. Игорю были близки отчаянная смелость и бесшабашность предводителя конной дружины, Ольге — решительное упорство и расчетливость хозяина-вотчинника». Продолжалось это и позже, при Святославе: «Он будет, подобно своему отцу, князем-воином, освобожденным от обременительной и серой повседневности стараниями матери-княгини. Недаром Святослав запомнился современникам и потомкам ярким всплеском древней отваги и диковатой самобытности, отходившей уже в десятом столетии в прошлое. Но направляемая твердой рукой княгини Ольги, эта отвага решала не узкоплеменные, а государственные задачи, по сути своей, перерастая ставшие архаичными формы дружинного быта, дружинного побратимства и подчеркнутого единения князя с воями своими» (Каргалов В., Сахаров А. Указ. соч. С. 25). При этом автор, не замечая вокруг Игоря, Ольги и Святослава князей-союзников, считает Ольгу всего лишь женой и матерью последовательно правящих князей, — ее мужа и сына, — не игравшей без них самостоятельной роли. Отсюда и невнятное объяснение того, как эта практика «разделения власти» сложилась: «...Немного времени прошло, и Ольга крепко прибрала к рукам киевскую землю, уже привыкла смотреть на нее как на свой большой двор, требующий хозяйского глаза... Князь Игорь замечал, что люди все реже обращаются к нему с повседневными делами, и воспринял это как должное. ...Постепенно он привык отсылать к Ольге докучливых просителей и жалобщиков, даже наместников и своих мужей-дружинников, проевших раньше времени положенную им долю дани и просивших еще. Власть киевского князя как бы разделилась надвое: на войне предводительствовал Игорь, а внутренней жизнью огромной страны заправляла Ольга. Такое положение дел казалось естественным не только самому князю Игорю, но и его боярам и мужам» (Там же. С. 24). Сохранилось это положение и при Святославе. Такие вот «ленивые Рюриковичи».
Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница