Рекомендуем

Мы предлагаем дешевые пластиковые окна в Москве.

Поиск



Счетчики






Яндекс.Метрика





Рабы и данники русов

Русы оказались на таком этапе развития общества, когда закономерным стало систематическое использование чужого труда. По восточным источникам известно, что русы и продавали рабов, и сами пользовались рабским трудом, причем «с рабами обращаются хорошо и заботятся об их одежде, потому что торгуют ими» (Ибн Русте). Конечно, не каждое общество периода ранних государств применяло труд невольников. В Киевской Руси такое неизвестно. Не было рабов или «подневольных работников рабского типа» (о различиях скажем позже) и у славян VI—VII вв. О непонятном византийцам характере «рабства» у славян сообщает Маврикий Стратег:

«Находящихся у них в плену они не держат в рабстве, как прочие племена, в течение неограниченного времени, но ограничивая срок рабства определенным временем, предлагают им на выбор: желают ли они за известный выкуп возвратиться восвояси или остаться там, где они находятся, на положении свободных и друзей»1.

Сравнение описаний Маврикия о славянах и Ибн Русте о русах — не только еще одно доказательство того, что русы и славяне разные народы с различными традициями общественного бытия. Осмыслить природу этой разницы — значит понять и устройство Русского каганата, и дальнейшее развитие уже славянской Руси. Экономическая основа славянского общества — это территориальная земледельческая община. Так было испокон веков. Насколько ученым удается проследить историю праславян, все время этот народ был земледельческим. Но русы, как мы видели, тоже были знакомы с оседлым земледелием, конечно, меньшее время. И у них сквозь оболочку соседской общины и малой семьи археологически прослеживается сохранение родовых традиций (даже участки кладбища были зарезервированы для отдельных родов).

Объяснение здесь простое. Безусловно, этап родовой общины прошло все человечество. Но пока она зарождалась и развивалась, одни народы исчезали, а другие появлялись из осколков прежних. И соседская община сменяла родовую двумя путями, в зависимости от исторической ситуации. Первый путь — через разделение патриархальной большой семьи, когда она при благоприятных экономических условиях множилась до тех пор, пока не становилось ясно, что вести совместное хозяйство уже невозможно. Тогда несколько братьев отделялись и образовывали новый коллектив — патронимию (от лат. pater — отец) с общими покосами, угодьями, культурами и предком. За главой большой семьи в этом случае оставались идеологические функции, и культ рода сохранялся. Такая схема — наиболее распространенная. Именно по этому принципу распадалась родовая община и большая семья у русов (в Верхнем Салтове процесс был практически завершен, в Дмитриевском и Маяцком комплексах шел вовсю).

Предки славян пошли по другому пути — через делокализацию рода. В этом случае часть клана (субклан) отделялась и уходила на поиски новых земель. Если на этих землях им встречались такие же «отщепенцы» из других племен или даже этносов, жизненная целесообразность заставляла их смешиваться (не перебить же друг друга). Тогда уже ни один из глав этих субкланов не мог претендовать на первенство лишь на основании древности и славы его предков. Устанавливались чисто территориальные связи, где вождя и старейшин выбирали исключительно за их личные качества и каждый общинник имел право голоса. Земля в этом случае была коллективной собственностью. Так около трех с половиной тысяч лет назад образовался славянский этнос. И если связи только территориальные, совершенно не имеет значения, какого ты роду-племени, если ты отстаиваешь интересы данной соседской общины. Поэтому у славян (в нормальных условиях) рабства не было и быть не могло. Другое дело у русов, где социальное неравенство было объяснено и оправдано даже в этногенетических легендах. И конечно, в наихудших условиях оказывались покоренные племена с такими же родовыми традициями.

Праболгары и асы, пришедшие на чужую территорию после распада Великой Болгарии, оказались в под — чиненном положении. Это хорошо иллюстрируется данными Верхнесалтовского, Нижнелубянского, Дмитриевского, Маяцкого, Ютановского могильников в верховьях Северского Донца и Оскола.

Ямные захоронения в этих самых богатых и ремесленно развитых агломерациях составляют не более 6—8 процентов, причем принадлежат либо домашним рабам, либо — на периферии могильника — находящимся в подчинении всей общины/города2. Отдельные же ямные могильники располагались на менее пригодных для кладбищ пологих левых берегах Северского Донца, в то время как катакомбные комплексы размещались на высоких правых берегах. Интерес представляет и обширный ямный Нетайловский могильник в Верхнем Салтове, который был почти так же богат, как и катакомбный, однако в нем практически отсутствуют детские захоронения, форма погребальных ям крайне необычная — дромосовидная, приближенная к катакомбному обряду, наличествует характерный для катакомб обряд «обезвреживания» покойника, выраженный очень сильно3. О социальном положении нетайловцев свидетельствует и такой факт: при примерно одинаковом количестве вскрытых погребений в ямном могильнике найдено всего 12 дирхемов, тогда как в Верхнесалтовском катакомбном — более 1504.

Но изначальная близость рухс-аланской и асской культур повлияла, очевидно, на быстрое начало взаимной ассимиляции. Брахикраны становились членами семей русов, сначала на неравноправном положении, но с сохранением обряда погребения. К концу VIII — началу IX в. все больше появляется женских брахикранных серий в парных погребениях по катакомбному обряду, а также смешанный мезокранный антропологический тип. Это уже свидетельствует о начале смешения асов и русов. На вновь освоенных лесостепных территориях все больше становится отдельных ямных могильников (долина Тихой Сосны). В Дмитриевском и Маяцком могильниках известно немалое количество грунтовых ям, в которых основные признаки ямных погребений утрачены и заменены деталями местного катакомбного обряда.

Однако проявляется односторонний характер ассимиляции: захоронения долихокранов в грунтовых ямах крайне редки5. Причем и население двигалось в одну сторону: с юга на север (в степях на Дону неизвестны пока катакомбные могильники), очевидно, в политический центр. Там под влиянием местного населения кочевники переходили к оседлому образу жизни, потому в верховьях Оскола и Тихой Сосны нередки единые агломерации, состоящие из селищ и кочевий.

Все это показывает, что асам и праболгарам приходилось занимать положение данников и подчиненных. Но и рабами в привычном, древнегреческом понимании они не были. Ведь раб — это производитель, лишенный средств производства, юридических и гражданских прав и являющийся собственностью господина. Таких, конечно, в Русском каганате не было (недаром удивляло восточных авторов «хорошее отношение» русов к рабам). «Раб» вполне мог вступить в брак со свободной женщиной (или наоборот), причем, судя по обряду погребения, супруг не становился рабом.

Кроме катакомбных погребений, в части могильников, принадлежавшей социальной верхушке (ближе к городищу), на Северском Донце встречаются группы кремированных останков, как безурновых, так и в салтовских лощеных сосудах, с салтовским же инвентарем. В Сухогомольшанском могильнике в Готвальдовском районе Харьковской области салтовской была и конструкция могил; в бассейне того же Донца известны и отдельные могильники по обряду эксгумации.

Этническая принадлежность народа, сжигавшего своих покойников, дискутируется. Ни одна из основных точек зрения: ассимилированное пеньковское население, тюрки, угры, иранский этнос — не имеет доказательств (все они созданы на основе одной-двух деталей инвентаря). Сейчас большинство ученых склоняется к мысли о славянских истоках трупосожжений, тем более что они обнаружены в славянских могильниках в верховьях Дона, а также на территории Киева.

Во всяком случае, трупосожжения синхронны ранним катакомбам, а социальное положение покойников различно: если в Сухогомолшанском могильнике они входили в высший руководящий состав и их хоронили на элитных участках кладбища, то в Дмитриевском, напротив, находятся на периферии могильника, то есть в подчиненном положении. Как раз в Дмитриевском комплексе этническая принадлежность народа, кремировавшего покойников, почти не вызывает вопросов, ибо трупы сжигались в пеньковских и волынцевских, то есть славянских лепных сосудах. С большой осторожностью можно провести параллель с сообщением «Пределов мира» о группе славян, которые живут среди русов и служат им. В отношении же трупосожжений Сухой Гомольши обнаруживается интересная деталь: самые поздние такие захоронения относятся к первой половине IX в., как и богатые катакомбные погребения6.

Отношения русов с этим соседним этносом — славянами — также, видимо, вошедшим в состав Русского каганата, носили иной характер, чем с асами и праболгарами. Данные археологии о пеньковской и «пастырской» культурах подтверждают сообщения восточных авторов о русах и славянах как давних соседях. В трудах арабо-персидских географов, сохранивших наиболее ранние сведения о Русском каганате (конец VIII — начало IX в.), — «Худуд аль-алам» и Гардизи — обозначается данническое положение славян по отношению к русам:

«Постоянно по сотне или двести они ходят на славян, насилием берут у них припасы... Много людей из славян отправляются туда и служат русам, чтобы посредством службы обезопасить себя».

В других сочинениях, где упоминаются хакан и острова русов, говорится о подчинении славян русам, нападении последних на славян и работорговле ими. Очевидно, нападения были скорее эпизодом, поскольку даже в арабо-персидской литературе эта тема была скоро забыта, а в иных случаях изменена до прямо противоположной (встречаются уже в I—XII вв. рассказы о походах славян на русов).

Отдаленные археологические подтверждения можно найти только первой теме (кремированные останки в славянских горшках на периферии Дмитриевского могильника). В целом же археология рисует более мирную картину, хотя ее рассмотрение несколько запутывается проблемой преемственности славянских культур левобережья Днепра третьей четверти I тысячелетия н. э.

На рубеже VII—VIII вв. в Днепровском лесостепном левобережье и на правобережье Киевского Поднепровья на территории пеньковской культуры (на ее поздней сахновской стадии) появляется так называемая волынцевская культура. Субстратом творцов волынцевских древностей являются потомки антов — носителей пеньковской культуры. Особенно ярко заметна связь волынцевцев с пеньковским населением на Киевщине. Проявляется это в лепной керамике, технология которой очень консервативна — настолько, что по ней можно определять этническую принадлежность. На многих селищах в керамических комплексах волынцевской культуры встречаются пеньковские формы. А в раскопанных на киевском Крещатике пеньковских поселениях представлены типично волынцевские горшки с вертикальным венчиком. Возникает такая картина: на земли антов-славян пеньковской культуры мигрировали другие славянские племена. И уже на этой основе образовались племена, вошедшие в ядро Киевской Руси, — поляне, северяне, радимичи, вятичи.

Вопрос о пришлом этническом компоненте был решен только в последнее время. Это была миграция носителей именьковской культуры II—VII вв. Среднего Поволжья. Связь между двумя культурами очевидна и прослеживается в круговой и лепной керамике (характерные горшки с цилиндрическим венчиком и высокими плечиками), планировке поселений (бессистемная) и форме жилищ (полуземлянки столбовой и каркасно-столбовой конструкции), обряде погребения (трупосожжение на стороне)7, то есть во всех этнообразующих компонентах материальной культуры.

Славянство носителей волынцевской культуры у ученых не вызывает сомнения. А вот происхождение именьковцев долго было предметом острых дискуссий: предполагали финно-угорское (эволюция городецкой культуры), сибирское, тюркское, мадьярское происхождение. Но ни одна из версий так и не подкрепилась археологическим материалом.

Мысль о славянской принадлежности именьковцев была высказана и аргументирована археологом Г.И. Матвеевой. Чтобы озвучить такое предположение, нужна была изрядная доля научной смелости. Трудно поверить в славян на Средней Волге. Ведь в нашем сознании эти места воспринимаются как «вотчина» тюркских и финно-угорских племен. Поэтому и не доверяли исследователи словам арабо-персидских авторов, называвших Итиль-Волгу «Славянской рекой» в рассказе о событиях VII в. Как могли попасть туда славяне? Еще во времена Римской империи леса Восточной и Центральной Европы, а также Балтийское Поморье населяли славяне, входившие в пшеворскую и зарубинецкую археологические культуры. Так же как и их потомки через тысячу лет, они сжигали покойных, делали лепную посуду почти без орнамента, жили в полуземлянках размеров от 12 до 20 м2. Поселения их застраивались «кучевым», бессистемным образом (система не нужна, если нет родовой общины и иерархии семей). Отличал славян одной культуры от другой и способ изготовляемых горшков. На Волыни и в Поднестровье жили пшеворцы (которых многие ученые считают венедами), а на Среднем и Верхнем Днепре — зарубинцы. Однако их спокойное существование было нарушено в III в. н. э. сначала нашествием бежавших из Прибалтики от внезапного холода готов. Тогда-то часть жителей Волыни и бассейна Днестра и ушла в Поволжье. Через век-полтора к ним присоединились и зарубинцы Поднепровья, ужившиеся с готами, но отвергшие власть гуннов. В результате на рубеже II—V вв. в землях Среднего Поволжья образовалась большая славянская колония. Сейчас эта версия под сомнение не ставится: весь археолого-этнический комплекс именьковцев — славянский.

Ареал именьковцев охватывал земли Средней Волги от Нижней Камы на севере до Самарской Луки на юге, от среднего течения Суры на западе до реки Ик на востоке. Три века славяне прекрасно ладили с местными жителями — финноуграми и остатками сарматов. На реке Белой в Башкирии раскопано совместное поселение славян и сарматов турбаслинской археологической культуры, а на Средней Волге в именьковских землях встречаются угорские и сарматские трупоположения8. Но на рубеже VII—VIII вв. славяне внезапно оставляют эти плодородные земли. Почему? Заставить земледельцев покинуть свои пашни может только серьезная угроза. В раннем Средневековье таковой, конечно, были кочевники. Некоторые ученые «грешат» на болгар, прибывших на Волгу после распада Великой Болгарии. Но, судя по арабским источникам, как мы уже говорили, болгары пришли на Волгу только в конце века. По всей видимости, врагами славян оказались мадьярские племена и те, кого автор «Пределов мира» назвал тюркскими печенегами. Археология подтверждает эту мысль. Как раз на рубеже VII—VIII вв. в этих местах появляются новые могильники — курганы с трупоположениями, имеющие аналогии в угорских древностях. Именно известия об этих кочевниках заставили славян организованно покинуть свои поселения, не дожидаясь войны и грабежа. Они решили вернуться в Поднепровье — в те земли, где жили раньше и предания о которых, очевидно, еще хранила память. Так появилась волынцевская культура.

В.В. Седов отождествил территорию волынцев с Русским каганатом Бертинских анналов и восточных источников. Произошло это во многом благодаря относительно высокой (оценка производилась по уровню ремесленных находок) культуре этих племен по сравнению с другими восточными славянами. Это различие особенно очевидно при сопоставлении волынцевской культуры и синхронной ей славянской культуре Правобережья Днепра типа Луки-Райковецкой, которая эволюционно формировалась из предшествовавших ей пражско-корчакских древностей. Здесь не знали гончарного круга. Он появился на правом берегу Днепра лишь в конце IX в.9.

Проводивший раскопки Киева М.К. Каргер считал, что славяне Правобережья в IX в. были уже хорошо знакомы с гончарным кругом10. Но последующие разработки керамики (как гончарной, так и лепной) Старокиевской Горы и Подола выявили ее сходство с волынцевской и роменской, то есть там жили уже знакомые нам племена, входившие в Русский каганат, а не славяне Лука-Райковецкой культуры11.

Орнамент на лепных сосудах Правобережья крайне примитивен, кузнечное дело тоже отличается простотой и традиционностью технологий, не изменявшихся тысячу лет. Взглянем на это с точки зрения теории развития общества. Давно уже на материале археологии и этнографии выявлены этапы развития ремесла, неизменные для всех народов мира. Предтечей ремесла называют доремесленные формы производства, берущие начало в домашних нуждах. Эти формы возникают задолго даже до первого разделения труда — до отделения скотоводства от земледелия. Тогда главным «ремесленником» была женщина. К тому же доремесленному производству ученые относят и мастеров-специалистов, работавших на нужды общины, в которой они проживали (такими были обязательные в каждом поселении кузнецы). Все это называется «домашним ремеслом». Уже потом (и для этого требуется не одно столетие) появляется ремесло общинное, когда специалисты в одной области, например гончары, живут отдельным поселком, который обслуживает нужды окрестных общин (как правило, родственных). Это уже действительно ремесленная форма. И прежде чем гончары образуют отдельное поселение, появляется гончарный круг, который увеличивает производство посуды в 6—8 раз. И наконец, появляется ремесло, которое можно выделить в самостоятельную экономическую отрасль. Его основные черты — это товарный характер, узкая специализация мастерских (например, производство исключительно оружия) и усложнение технологий (появляется гончарный круг быстрого вращения, разделяется кузнечное и литейное дело). Тогда и возникают города в истинном смысле этого слова12. В Русском кагана те, конечно, ремесло находилось уже на третьем этапе развития, чего нельзя сказать о славянах днепровского Правобережья.

Подобные лука-райковецкой керамики характеристики соотносятся с доремесленными формами производства («домашнее ремесло»), первым этапом становления ремесла и связаны с натуральным хозяйством.

У славян волынцевской культуры была своя круговая керамика еще в начале VIII в., в погребениях заметна социальная дифференциация, на их территории известны клады арабских монет, что говорит о развитии торговли. То есть на сахновской стадии пеньковскую культуру перекрывает также славянская (по форме лепной керамики, трупосожжениям, особенностям постройки полуземлянок), заметно опережающая своих соседей на пути классообразования и политогенеза.

Именьковскую культуру, генетически близкую к волынцевцам, связывают с позднезарубинецкими племенами черняховской культуры, которые сохранили гончарные традиции чернолощеной керамики, правда, в очень малой степени. Не более 10 процентов гончарной керамики присутствует и на волынцевских поселениях. Это естественно. Когда ремесло выделяется в особую отрасль хозяйства, сначала услугами ремесленников пользуется только знать.

Часть такой керамики составляют «постчерняховские» горшки волынцевского типа, по форме идентичные лепным сосудам, другую же (большую) — характерные сосуды из салтовских мастерских. Наибольшее количество волынцевских древностей выявлено на территории, пограничной с лесостепным вариантом салтовской культуры или заходящей на ее земли (крайне западная граница — округа Киева, на юго-востоке ареал охватывает часть бассейна Северского Донца13). Причем в таких местах, как Киев, Монастырек, Каневское поселение, волынцевские древности перерастают в древнерусскую культуру.

При внимательном рассмотрении материалов волынцевской культуры становится очевидно, что она является результатом взаимодействия славян и салтовских русов. Выделяется немало сходных черт волынцевской культуры и лесостепного варианта салтовской культуры. На славянских поселениях в ряде полуземлянок — открытые салтовские очаги; практически по всему ареалу — распространение салтовской и «салтоидной» (то есть подражаний русским мастерам) керамики. Причем чем ближе к Северскому Донцу и ремесленным центрам на Днепре, тем ее больше (на поселении Вовки — 43 процента). Славяне пользуются салтовскими украшениями (в том числе амулетами, бусами) и орудиями труда14.

Эти явления имеют четкую верхнюю границу — вторая четверть IX в. После этого волынцевская культура трансформируется в роменскую, гончарная посуда выходит из употребления (объяснение В.В. Седова: «по каким-то историческим обстоятельствам прекращают функционировать гончарные центры»). Если в VIII — начале IX в. салтово-маяцкие вещи являются ведущей группой в ареале волынцевской культуры, то затем происходит резкое падение их доли. Надо отметить, что салтовские сосуды встречаются лишь в богатых волынцевских погребениях.

Интересно, что особой популярностью у славян пользовались подвески-амулеты с салтовскими солярными символами, что может свидетельствовать о некотором сближении духовной культуры славян и русов.

Заметно сильное влияние русских мастеров на волынцевцев и в области железообработки. Если на пеньковских памятниках обработка черного металла отличалась простотой технологических характеристик и крайне редким использованием прогрессивных приемов, то с усилением салтовского влияния (появление на Днепре ремесленных металлургических поселений) увеличивается количество приемов, улучшающих качество лезвия, начинает применяться двуслойный и трехслойный пакет. Причем тесные связи выражались не только в заимствовании высокотехнологичных приемов и импорте готовой продукции, но и в поставках стали в виде полуфабрикатов из салтовских центров в славянские, а также в добыче руды в славянских землях.

Дело в том, что на Северском Донце и Осколе отсутствуют болотные железные руды, из которых изготовлено большинство изделий салтовской лесостепи. В основном руды располагаются на славянских территориях в верховьях Дона и Среднем Поднепровье15. Такие тесные контакты явно свидетельствуют о дружественных отношениях в пределах одного политического образования.

Отношения славян и русов строились скорее на основе взаимовыгодного союза. Славяне получали доступ к свободным черноземам для занятия земледелием (система перелога, которую использовали славянские пахари, — самая эффективная по урожайности, но постоянно требующая новых земель) и надежную защиту от кочевников. Археологические материалы показывают, что этот период был исключительно мирным для славян левобережья Днепра, что привело к резкому увеличению населения16. Русы же приобрели новую сферу политического влияния и рынки сбыта для транзитных и собственных товаров.

О мирных соседских отношениях свидетельствуют совместные поселения славян и русов. Например, на реке Хопер, у северо-восточных границ Русского племенного союза, археологами недавно обнаружено поселение, на котором совместно жили племена салтовской и боршевской культур, ничем не ущемляя друг друга. А на Днепре существуют поселки русских гончаров — Пастырское городище и Канцерка. На территории волынцевцев появляются и городища — Мохнач и Коробковское, население которых по всем признакам славянское, а каменные укрепления построены салтовцами17.

Славяне Поднепровья благодаря салтовцам включились в международную торговлю, совершенствовалось гончарное мастерство, у славянских женщин приобрели популярность украшения, произведенные русскими мастерами. Северяне, радимичи и другие племена Поднепровья получили от русов с рубежа VIII—IX вв. связи с прикаспийскими провинциями Арабского халифата, на городищах северян появились клады куфических дирхемов. Благодаря торговому пути по реке Рус (Северский Донец и Средний Днепр) и расцвел славянский центр на Днепре — Киев. А русы позаимствовали у славян конструкцию полуземлянок и печь (раньше в домах салтовцев был наземный очаг — еще с сарматских времен).

Влияние двух племен друг на друга было позитивным для обеих сторон и достаточно сильным. Оно выявляется даже антропологически: самые близкие аналогии черепным характеристикам салтовских русов обнаруживаются среди соседних славянских племен, в частности северян, радимичей, донских славян, отчасти полян. В отношении полян антрополог Т.И. Алексеева замечает, что их тип формировался отлично от других групп юго-восточной славянской колонизации (тиверцев, уличей) — на основе славян культуры Прага-Корчак и иранского элемента, который антрополог называет «субстратом»18. Это вполне объяснимо, ибо на Киевщине волынцевская культура наложилась на памятники типа Луки Райковецкой — продолжения пражско-корчакской. Основа полянского союза образовалась из смешения этих племен.

Этноним север имеет иранское происхождение (sew — черный), а территория роменской культуры совпадает с ареалом гидронимов иранского происхождения и распространением краниологических серий, очень близких к салтовским19. Это соответствует сообщению географов школы Джайхани о Vantit / Vanbit — «первом городе (земле) на востоке страны славян, некоторые жители которого похожи на русов». Значит, были часты смешанные браки между славянами и русами.

И такое развитие событий вполне естественно: если у русов была кровно-родственная община со строгой иерархией и градацией родов внутри племени, то славяне жили территориальной общиной, изначально для них характерной. А территориальная община принимала в свои ряды любого инородца. Сила культурной традиции славян всегда оказывалась сильнее любых кровно-родственных связей пришельца, и он ассимилировался в славянской среде. Так происходило и с русами.

В свете этого по-иному выглядят трупосожжения, совершенные с салтовским инвентарем и характерной угольной подсыпкой, зафиксированные на поселениях роменской и боршевской культур, в Киеве, в Днепровском Надпорожье. Ближе ко второй половине IX в. в лесостепном славянском Подонье появляется население, оставившее типичные для лесостепного варианта салтовской культуры жилища, гончарную керамику и лепную посуду и трупосожжения в салтовских сосудах20. Скорее всего, это и были русы-славяне, уже взаимно ассимилированные и воспринявшие трупосожжение как обряд погребения.

Славянские земли Днепровского левобережья (волынцевская культура) вошли в зону политического и экономического влияния Русского племенного союза. Данная ситуация окончательно закрепилась в первой трети IX в. с упрочением славяно-русских связей.

Таким образом, к концу VIII в. на территории от левобережья Днепра до Среднего и Нижнего Дона образовалось единое экономическо-политическое объединение с центром, очерченным лесостепным вариантом салтовской культуры. Туда входили оседлые племена североиранского (русы) и славянского происхождения, а также кочевники — сармато-аланы (асы) и праболгары, первоначально занимавшие подчиненное положение и постепенно переходившие к оседлому образу жизни. Данное политическое объединение имело обширные торговые связи и самую развитую в Восточной Европе того времени производящую экономику (по уровню ремесла некоторые параллели можно провести лишь со Старой Ладогой археологического слоя Е-2, также находившейся на Волго-Балтийском пути21). Анализ материальной культуры и письменных источников показывает, что это объединение по уровню развития соответствует раннему государству (составному протогосударству).

Столица этого протогосударства или государства находилась в верховьях Северского Донца как наиболее старой территории русов с богатым и знатным населением. Возможно, это было Верхнесалтовское городище, характеризуемое исследователями как протогород. Хотя по течению той же реки еще в XVII в. помнили Каганово городище, стертое с лица земли, рядом с которым топонимика знает Каганский перевоз и Каганский колодезь. К сожалению, раскопки на нем не проводились.

Русский племенной союз был одним из приоритетных торговых партнеров государств Закавказья и Средней Азии. Арабские монеты шли в Восточную Европу VIII — начала IX в. двумя каналами: первый — из Ирана через Каспий на Волгу и далее в Прибалтику — на Готланд, второй — из западных пределов Арабского халифата через Сирию и Закавказье на Дон и Северский Донец, а оттуда — в Юго-Восточную Прибалтику.

Возможно, именно второй путь описан в Баварском географе, составленном не позднее первой трети IX в.

Автор Баварского географа, проследовав в изложении вдоль славяно-германского водораздела до области прусов, то есть Нижней Вислы и Немана, далее очень бегло описывает территорию, на которой упоминаются, в числе неизвестных этнонимов, хазары и русы:

«...Брусы (пруссы. — Е.Г.) — во всех направлениях больше, чем от Энса до Рейна. Висун. Бейры. Кациры (хазары. — Е.Г.), 100городов. Руссы. Форшдеренлиуды. Фрешиты. Шеравицы. Луколане. Унгаре. Вшляне...»

Путь, проделав этот круг, замыкается вновь на Висле.

В Русском каганате эти два потока сливались, но в 30-х гг. IX в. второй поток, проходивший по «реке Руса» — Северскому Донцу и Среднему Днепру, прекратил свое существование. На территории между Днепром и Дунаем находок монет того времени нет.

Причем обилие кладов на территории Русского племенного союза говорит о том, что дирхемы оседали здесь, что для купцов, обладавших этими богатствами, земли между Доном и Донцом были родными (в чужом краю клады обычно не зарывают). Полная противоположность в этом отношении — Хазарский каганат. Весь комплекс находок монет на нижней Волге и нижнем Донце, которые можно было бы связать с торговым движением непосредственно в Хазарии, состоит из двух небогатых кладов и нескольких монет. Хазарские иудеи занимались транзитной торговлей, и ни деньги, ни товары в больших количествах там не оседали.

Судя по находкам археологов, торговые связи салтовских русов были очень обширны. На городищах обнаруживают иранские ткани, шелк, товары из Хорезма, Сирии — золотую и серебряную посуду, дорогие украшения.

В Средней Азии ко времени монголо-татарского нашествия еще сохранялась община русов. Плано Карпини, используя местные источники и рассказы очевидцев, сообщает, что в Ургенче, столице древнего Хорезма, было «очень много христиан22, именно хазар, русов, аланов»23.

Хорезм и вообще Приаралье — древняя зона алано-асского расселения. В Среднем междуречье Сырдарьи и Амударьи во II в. до н. э. — середине I тысячелетия н. э. существовало североиранское государство Кангюй, которое является очагом этногенеза аланских племен, а северо-западнее его располагался Янцай — государство асов (сармато-алан). Основное население Русского каганата — и русы, и асы — в конечном итоге были выходцами из древнего Турана (Приаралье и Северный Прикаспий24), и связи с прародиной, как видно, сохранялись долго. О присутствии хазар в Приаралье источники упоминают с VIII — начала IX в.

Попадали к русам и товары из Китая и Индии: восточные рубежи Русского племенного союза находились на пересечении различных ветвей знаменитого Шелкового пути — там находилось Правобережное Цимлянское городище — форпост русов на востоке.

Были включены русы и в торговлю по Волго-Балтийскому пути, по которому с конца VIII в. началось интенсивное движение. С запада по нему шли прежде всего балтийские славяне, с востока — салтовские купцы. На участие русов в балтийской торговле уже в самом начале IX в. указывают граффити на куфических дирхемах Петергофского клада.

Но русы, в отличие от хазар, занимались не только торговлей чужими товарами. Развитие ремесла в Подонье к началу IX в. достигло европейского уровня того времени, а во многих случаях, по признанию археологов, превосходило Западную Европу. Большой популярностью пользовалась салтовская лощеная керамика, изготовленная с помощью гончарного круга, который был тогда последним словом техники. Не менее была развита и металлообработка, оружейное дело. Русское оружие, судя по сведениям «Худуд аль-алам», хоть и не могло конкурировать с дамасской сталью, но признавалось одним из лучших.

Примечания

1. Маврикий. Стратегикон // Вестник древней истории. — 1941. № 1. С. 253.

2. Плетнева С.А. Об этнической неоднородности населения северо-западного хазарского пограничья // Новое в археологии. — М., 1972. С. 108.

3. Березовец Д.Т. Раскопки в Верхнем Салтове в 1959—1960 гг. (Печенежское водохранилище) // Краткие сообщения Института археологии АН УССР. — Вып. 12. Киев, 1962. С. 18—22.

4. Крыганов А.В. Нетайловский могильник на фоне праболгарских некрополей Европы // Культуры евразийских степей второй половины I тысячелетия н. э. (Вопросы хронологии). — Самара, 1998. С. 363.

5. Винников А.З., Плетнева С.А. На северных рубежах. С. 34.

6. Михеев В.К. Сухогомольшанский могильник // Советская археология. — 1986. № 3. С. 173.

7. Васильев И.Б., Матвеева Г.И. У истоков Самарского Поволжья. — Куйбышев, 1986. С. 150.

8. Казаков Е.П. К вопросу о турбаслинско-именьковских памятниках Закамья // Культуры евразийских степей второй половины I тысячелетия н. э. — Самара, 1996. С. 40—57.

9. Авдусин Д.А. Происхождение древнерусских городов (по археологическим данным) // Вопросы истории. — 1980. № 12. С. 29.

10. Каргер М.К. Древний Киев. — Т. 1. М.; Л., 1958. С. 413.

11. Моця А.П. Население Среднего Поднепровья II—XIII вв. — Киев, 1987. С. 106—107.

12. Проблемная ситуация в современной археологии. — Киев, 1988. С. 171—179.

13. Петрашенко В.А. Волынцевская культура на Правобережном Поднепровье // Проблемы археологии Южной Руси. — Киев, 1990. С. 47—50.

14. Щеглова О.А. Салтовские вещи на памятниках волынцевского типа // Археологические памятники эпохи железа Восточно-Европейской лесостепи. — Воронеж, 1987. С. 78—81.

15. Рыбаков Б.А. Ремесло // История культуры Древней Руси. — Т. 1. М.; Л., 1951. С. 80 (карта).

16. Тимощук Б.А. Восточные славяне: от общины к городам. — М., 1995. С. 153.

17. Сухобоков О.В. Славяне Днепровского Левобережья (роменская культура и ее предшественники). — Киев, 1975. С. 64.

18. Алексеева Т.И. Антропологическая характеристика восточных славян эпохи Средневековья в сравнительном освещении // Восточные славяне: антропология и этническая история. — М., 1999. С. 165.

19. Сухобоков О.В. Славяне Днепровского Левобережья. С. 17.

20. Винников А.З. Славянские курганы лесостепного Дона. — Воронеж, 1995. С. 79.

21. Кирпичников А.Н. Ладога и Ладожская волость в период раннего Средневековья // Славяне и Русь. — Киев, 1979. С. 96—98.

22. Христиане Приаралья — несториане.

23. История монгалов / Дж. дель Плано Карпини. — 3-е изд. — Путешествие в Восточные страны / Г. де Рубрук. — 3-е изд. — Книга Марко Поло. — 4-е изд. — М., 1997. С. 51.

24. Вайнберг Б.И. Этногеография Турана в древности. VII в. до н. э. — VIII в. н. э. — М., 1999. С. 280—283.

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница